Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
ства даже революционного демократа Н.Г. Чернышевского, который, обращаясь к Герцену, так резюмировал свои возражения:
«Рано, слишком рано заговорили вы о дряхлости западных народов: они еще только начинают жить». В принципе автор «Что
делать?» был прав, и сегодня тоже преждевременно и самонадеянно говорить о «загнивании» Запада и хоронить его. Как верно заметил Сергей Кара-Мурза, так говорят те, кому лестно так
думать, а надо бы, вроде притчевой кумы, на себя внимательнее
посмотреть со стороны и по-западному не бояться самокритики. Но Герцена нельзя было заподозрить или упрекнуть в «неуважении к Европе и её цивилизации». Просто, продолжая настаивать на принадлежности России по языку и по породе к
европейской семье, Герцен желал ей совсем другого будущего,
чем мещанский быт и довольство. Отдадим должное его честности и прозорливости: он трезво допускал и возможность
того, что европейские народы сами разберутся в том, что с ними
происходит и определят путь к другой жизни, и то, что Россия
может и застрять в своем недоразвитии. Но чем судьба не черт,
вдруг такая необычная страна найдет что-то «свое» под влиянием былого и заимствованного?
Что заставило Герцена усомниться в западном опыте и европейском пути для России? Чем напугала его надвигающаяся опасность «омещанивания», и почему он, желая видеть Россию страной современной, в конце своей жизни вдруг стал
склоняться к идее социализма, причем социализма российского, общинного типа? Продолжая демонстрировать свое неприятие самодержавия, признавая значимость и пользу для России западного научного и технического прогресса, развитой
политической культуры и цивилизованности, он увидел другую, смысловую подоплёку капиталистического прогресса.
В России её многие тогда не замечали и не видели. А именно:
превалирование материального начала над идеальным и духовным, разгул индивидуализма, появление человека преимущественно «экономического» и «потребляющего», ориентированного исключительно на материальное благополучие и
духовную сытость. То, что будущие евразийцы назовут метафизикой и философией воинствующего экономизма, питающего и воспроизводящего «всяческую животную первоначальность» (П. Савицкий).
Для Герцена эти установки и цели были не менее дикарскими и варварскими, чем те, которые христианская цивили-
281
зация намеревалась изжить в первофеномене варварства языческих времен. Ему не нравилось, что Европа зациклилась на
имущественном вопросе и провозгласила право собственности основой личной свободы человека. И он не считал изъяном России её тягу к идеям справедливости и социального
равенства. Бескомпромиссно отвергая государственный и общественный строй царской России, он не верил и в капиталистическую, буржуазную перспективу. Ясно сознавал, что Запад стал жертвой противоречий между провозглашенными
христианскими (гуманистическими) целями и собственным
реальным, историческим опытом, не адекватным буквально
на каждом шагу этим принципам и установкам. Он не был
уверен в том, что Россия найдет свое решение фундаментальных проблем человеческого бытия, но и Запад тоже уже не
идеализировал.
Мещанство претило Герцену и пугало не тягой к благоустроенности быта и уюту, к порядку и рациональным действиям, что в католическо-протестантском образе мышления и поведения европейцев ему как раз нравилось. Его напугала замаячившая реальная перспектива дехристианизации европейской
цивилизации, опасность эрозии её основных ценностей (личность, свобода, закон, демократия) и судьба главного гуманистического запроса «быть или иметь?», как его афористично
сформулирует в ХХ веке Эрих Фромм, фиксируя явный перевес «иметь» и «обладать» над «быть». Солидарно воспринимал
и мыслил Европу и современник Герцена, поэт и мыслитель
Фёдор Иванович Тютчев, остро критиковавший эгоизм и самовлюблённость европейских мещан, «доведенных до болезненного неистовства». Этот, казалось бы, сугубо личностный
принцип разделялся и прославлялся политическими партиями, для которых собственный интерес и успех стал выше всех
иных соображений и поддерживался правительствами, не
брезгующими никакими средствами для достижения своих
эгоистических целей, не говоря уже о нравственно и умственно
растленных людях, «возвращенных развратом к степени первобытности».
Мещанское идолопоклонство буржуазного Запада будет
потом критиковать и К.И. Леонтьев, предчувствуя, как на этой
почве начнут произрастать тоталитарные режимы. Напоминая,
какой была Европа во времена открытия Америки, наш современник, философ Карен Свасьян скажет: «Европе, казалось бы,
282
настал конец. Европа страдала хроническими и неисцелимыми
пороками. В Европе ни секунды не обходится без того, чтобы
оптом и в розницу не нарушались заповеди Божьи, все десять.
Европа становилась вертепом Сатаны. Бегство в Америку было
Исходом». Этот свой жесткий вердикт автор подтверждает целым рядом других красноречивых свидетельств.
Вот тут стоит вспомнить Мережковского, истолковавшего герценовскую мысль об угрозе Европе победительной
поступи «мещанской кристаллизации» как опасность китаизации. Не умаляя момента заразительности «китайской неподвижности», Герцен связывал опасность духовного омещанивания Европы с воздействием нового кумира её собственной
культуры — позитивизма, именуемого как «научный реализм». Воцарившийся мир чувственного опыта, отгороженный и противопоставленный сверхчувственному, приносит
человеческую индивидуальность, личностное начало в жертву безличному роду, народу, похожему на «паюсную икру,
сжатую из мириад мещанской мелкоты». Реальная история
подтвердит прогноз Герцена: Европу заразит мещанством не
Китай, она сама с азартом и удовольствием предастся безудержному потребительству, «консюмеризму», вдохновляясь
идеалом здравого смысла и жаждой сытости. В наши дни подобному испытанию подвергается и бурно модернизирующийся Китай, по части производства и поставок ширпотреба
перевыполнивший все мировые запросы и планы. Но и сегодня Европе спасаться надо не от «желтых» китайцев, как
виделось Мережковскому, а от самой себя, растерявшей и отринувшей все свои прежние идеалы, уступая Христа и христианство новоявленным идолам и тенденциям даже в проекте конституции Евросоюза.
Герцен угадал логику и путь развития будущей техногенной цивилизации, с успехом создающей хитроумные машины
и приспособления в сочетании с порождаемой и тиражируемой
ею пустотой жизни и мертвящей скукой безумий, вроде игры
на бирже и в казино («вертящихся столов», как назвал их Герцен). Задолго до появления формулы Фр. Фукуямы о «конце
истории» он конкретно и предметно обозначил сам финал: победоносное мещанство — вот что станет окончательной формой европейской, западной цивилизации, её совершеннолетием и пределом, замыкающим длинный ряд сновидений, эпох
роста, революций и прогрессов.
283
Что касается надежды на то, что Россия способна развиться и предложить что-то свое, новое, то ожидания Герцена
исполнились с лихвой и, как говорят шахматисты, с большой
форой. Она дважды, сначала посредством двух революций —
в феврале и октябре 1917 года, а потом и контрреволюции
1991–1993 годов, испытает свою судьбу. Доживи Герцен до
этих времен, он наверняка бы не одобрил ни ту, ни другую
пробы. Вдоволь насмотревшись на Западе, к чему приводят
революции и реставрации, он пришел к убеждению, что насильем вообще ничего путного не добьешься, лучшее, по Герцену, получится, если новые формы вберут, вместят в себя все
элементы современной деятельности и станут общим достоянием и благом.
Насколько спорно выглядит в этом плане мнение о потребности России в «европеизации» («западнизации»), показывает
сопоставление двух позиций, принадлежащих несомненным
«западникам». Скажем, Вадим Межуев настаивает на том, что
Европа в своем движении к современности прошла через три
«двери»: Ренессанс, Реформацию, чтобы попасть из Средневековья в современность, в эпоху модерна. Россия не прошла ни
одной из них, как когда-то и Византия, почему та и погибла. Не
испытала и духа гуманизма, кроме, пожалуй, одной яркой
«вспышки» — творчества Пушкина; не посетил нас и дух Возрождения, как пропитались им Европа, Китай и Индия. Однако иначе полагает и думает Марк Масарский: не считая вестернизацию оптимальным вариантом «осовременивания», он
предлагает искать уроки в собственном прошлом. Не надо ни
радоваться западной мгле, ни обольщаться восточным светом.
Ведь Европу вышколили религиозные войны, Реформация,
Просвещение, и эта школа была ужасной. Религиозные войны
в Германии, например, уничтожили больше половины населения страны. Здесь Масарский вторит Павлу Флоренскому, священнику-философу и ученому-инженеру, который считал Возрождение эпохой жестокой, «людоедской», началом конца
западного гуманизма.
Наверное, верны оба вердикта, каждый по-своему. Но
смысл проблемы лежит в иной плоскости. Ведь европеизация
(вестернизация), начиная с XVII века, происходила в России
непрерывно, с приливами и отливами, то в мягкой, то в жесткой форме. К уже сказанному выше добавим такие немаловажные детали. В предпетровское время западное влияние особен-
284
но усилилось. Русские «латинисты» и «грекофилы», предтеча
будущих западников и славянофилов, были членами Славяногреко-латинской академии, внедрявшей идеи европейского
просвещенного абсолютизма и славянского «всеединства».
У нас не было Лютера, но его роль по-своему сыграл патриарх
Никон, автор «первого русского раскола», а Ломоносов и Карамзин заложили традицию уважения к европейскому знанию
и любви к отечественной истории и науке. Они проложили
прямую эстафету к русскому просветительству Н. Новикова,
А. Радищева, В. Баженова. Появились и настоящие западники – Чаадаев, Белинский, Герцен, Грановский, Кавелин, увидевшие русский путь к прогрессу в русле динамично развивавшейся Европы, и настоящие славянофилы, критиковавшие
«вредоносный» западный индивидуализм и настаивавшие на
приоритете русских ценностей в укладе жизни, образовании и
воспитании.
Процесс взаимодействия России с Западной Европой был
непрерывным и достаточно активным. Россия то сопротивлялась, то что-то приспосабливала к своей специфике, но в целом
двигалась в модернистском фарватере. Так что в результате секуляризации, фактически дехристианизации, от российской
«инаковости» мало что оставалось. Кое-что существенное
осталось и сохранилось благодаря «советскому проекту», который, несомненно, был модернистским, хотя лежал он не в западноевропейском русле развития. Противников этого пути
развития раздражал не столько «коммунизм», сколько то, что
Россия продолжала оставаться… Россией. Заметим, раздражали их не «пережитки социализма» в бытии и быту, а русские
традиции и приметы характера.
Об этом стоит говорить и напоминать, но вряд ли стоит
считать верхом мудрости привычку противопоставлять современность и традиционность, часто пустое, «зряшное». Ведь
можно быть современным, сохраняя при этом верность традициям и привычкам. Скажем, считаясь с тем же российским
двуглавым орлом (на гербе), определившим местоположение
и кругозор России в географическом и геополитическом пространстве. Беда или вина России не в том, что она когда-то
«зря» не поменяла византийство на западнизм, православие
на католицизм, а затем и протестантизм. Не стоит ей сегодня
излишне впадать и в «ересь византийщины», как некоторые
склонны сейчас трактовать наше евразийское местоположе-
285
ние и роль. Далеко не всё из того, что преподносится и превозносится как «европейство», например в понимании любви и
семьи тех же геев, стоит толковать как нечто вполне естественное и нормальное (хотя я решительно против преследования и
поношения этой моральной «ереси»). Не стоит преуменьшать
добытых вековечных российских ценностей и традиций, совсем не таких уж «отсталых», как стало принято их подавать и
оценивать. Вообще хорошо бы России занять здравую (и гордую!) позицию, учитывая свое уникальное геополитическое
положение моста связи и взаимодействия Востока и Запада,
Севера и Юга.
Наконец, стоило бы внимательнее присмотреться и изучить феномен внутреннего сопротивления России самому
процессу западнизации, толком еще никем не объясненный.
Некоторые исследователи называют первые двести лет романовской России «эпохой романо-германского ига». Сказано
сильно, но где и в чем тут момент истины — не ясно. Отношение к Европе сегодня для большинства континента означает,
во-первых, приглашение к модернизации, то есть капитализацию и постиндустриализацию основ, уклада и образа жизни
данной страны и общества, а во-вторых, прямое и активное
участие в проекте создания Единого Европейского Союза. Россия с Евросоюзом активно сотрудничает, но не является его
членом, и мало кто сомневается в том, что сотрудничество это
взаимо-нужное, взаимо-полезное, вполне адекватное исторически сложившимся отношениям двух крупных исторических
сообществ.
Превратить Россию в западную страну не удалось ни Петру I, ни Екатерине II, хотя дворяне, в отличие от бояр времен
Грозного и Алексея Михайловича, заговорили по-французски,
появился «свод» имперских законов и ближе к нашим дням
стали укореняться первые признаки парламентаризма. Модернизация предполагала изменение институциональной основы
общества, охватывая сферы экономики, политики и культуры
и по сути своей была именно западнизацией. Россию никто от
Европы не отлучал, в том числе и Алексис Токвиль в своей известной книге, и её менталитет, как ни суди, все-таки больше
походил на французский или немецкий, чем китайский или
американский. Попытки внедрить в России что-то подобное
«немецкой» или «французской» модели жизнеустройства потерпели крах, несмотря на все усилия элиты в прошлом, ныне
286
массового активного заимствования, вплоть до «обезьянничания». О чем следует сказать подробнее.
Наш русский способ восприятия и усвоения чужого опыта испокон веков отмечен печатью дурного заимствования,
когда всё хорошее перенимается и осваивается с трудом, а всё
плохое – охотно и быстро. Дело не в том, что дурные примеры
вообще заразительны, а мы сами не очень разборчивы или
дурно воспитаны. Тут действует какая-то скрытая причина,
связанная с неким свойством национального характера и
уклада жизни. Вот французы, скажем, в массе своей ревниво и
критично относятся к засорению и замене без особой нужды
собственного словаря и терминологии новоязом, иностранными словечками и оборотами; ни за что не станут расплачиваться у себя дома долларами, а только франками (раньше) и
евро; вывески и реклама у них преимущественно своя, национальная, и т.д. Мы же, желая подчеркнуть свою современность, то и дело щеголяем «мэйнстримом», «арт-хаузом» и
любым «макдональдсом», перескакивая с одного полюса на
другой, меняем знаки, «бренды» и «лейблы», чтобы, не дай
Бог, кто-нибудь не посчитал нас «отсталыми». Вчера были до
абсурда против всего, что «не наше», сегодня же – за, и тоже
без отбора и критики.
В связи с этим важно разобраться в феномене современной
модернизации и понять её историческую природу. Независимо
от навязываемых извне лозунгов и идейных крыш, под которыми она проводилась (либерализма, социализма, национализма), раньше она в основе своей выражала стремление преодолеть отставание в индустриальном, научно-техническом и
социальном отношении. Или иначе, означала стремление стран
и народов вписаться в современное, «постсовременное» общество, и, значит, не просто кого-то догнать и перегнать, а найти
ответ на вызовы времени во всех сферах человеческой деятельности – экономике, политике, науке, технике, социальной жизни и культуре. При этом о той или иной эпохе или цивилизации судят не только по успехам и достижениям, но и
последствиям, которые они породили, вызвали. Если подвести
общий итог европейского «прогресса-регресса», то он будет намного печальнее шпенглеровского прогноза «заката Европы».
В этом плане я посоветовал бы внимательно отнестись к
мудрому совету Карена Свасьяна в его книге «Европа. Два некролога», где представлены полемические размышления фи-
287
лософа о судьбе западной цивилизации. Они звучат как поминки и реквием, поскольку автор не жалует Европу
благодушными признаниями и оценками. Напротив, жестко
фиксирует дехристианизацию ценностей и глубокий кризис
западного уклада и образа жизни, апологию вещизма и потребительства, «равнения на брюхо, а не дух», гимн насилию и злу,
прикрытый рассуждениями о правах человека и демократии.
Автор подробно и едко описывает эту цивилизацию, поднаторевшую в производстве и массовом тиражировании «выхлопных мыслей», всякого рода копий и артефактов мыслительной
деятельности — благополучия, комфорта, инертности, трафаретности, логической и моральной нечистоплотности, высокомерия, словоблудия. Вместе с тем обстоятельно показано, какие мотивы и факторы с нарастающей энергией изнутри
подтачивают и разрушают само основание европейской цивилизации и что этот процесс представляет собой в своей реальной достоверности.
Возникла новая историческая ситуация, и формула «войти
в Европу» кардинально изменилась по смыслу. В пушкинские
и чаадаевские времена она означала ориентацию на западный
образец бытия и быта, на творческое освоение европейских достоинств и ценностей, сохраняя при этом свою самобытность и
самостоятельность. В наши дни она звучит иначе и означает
нечто иное, изменив смысл самого понятия модернизации. Появилось множество модернизмов, и уже нет единого для всех
образца и модели развития. Запад тоже модернизируется, пытается найти свой ответ на вызовы современности, будущий
образ и облик которой еще никому не известен.
Помню, как само собой возникла мысль обсудить в «Свободном слове» возникшую новую историческую ситуацию,
озаглавив её так: «Ценности американизма и российский выбор» (октябрь, 1992 г.). Призвав коллег сразу отмежеваться от
лжепатриотических эмоций, всхлипов и спекуляций, я сослался на авторитет Владимира Соловьева и Василия Розанова, в
недостатке патриотизма не замеченных, признающих своеобразие русского опыта и судьбы, и вместе с тем решительно выступавших против огульного противопоставления России Западу. Они считали, что любовь к России вполне сочетаема с
уважением к Европе. Владимир Соловьев считал недопустимым такое противопоставление, даже безнравственным, игнорирующее их общие начала и скрепы – христианство. Василий
288
Розанов едко высмеял ходячие формулы «Запад гниет, Запад
разлагается» и прочие как проявление глупого высокомерия.
Впрочем, столь же непримиримо и резко русские мыслители
осуждали и другую крайность – нашу способность беззаветно
поддаваться чужому и чуждому нам влиянию, по словам В. Соловьева, жалкому восхищению техническими выдумками и
внешним блеском. К тому же нет уже той Европы, которая
когда-то предложила проект Модерна и стала примером и моделью для зависти, поклонения и подражания. Победоносный
индустриализм, породивший множество таких благ и чудес
комфорта, как джинн из бутылки, должен признать свою историческую исчерпанность и свою ответственность за все перекосы, деформации и глобальные проблемы, которые связаны с
загрязнением и опустошением природы, угрозой ядерного самоуничтожения, массовой и всё возрастающей бедностью. Так
что все, кто пытается её «догнать и перегнать», догоняют далекое прошлое, которое тоже стало другим, а будущее неведомо
ей самой. Она решает сейчас вопрос собственного будущего и
исторической судьбы, отнюдь не такой ясный, как кто-то
думает и полагает. России же в этой ситуации негоже да и глупо копировать и повторять чей-то опыт обновления и осовременивания, превращая себя в вечно догоняющую кого-то страну-недотепу.
Державный статус России, несмотря на все происшедшие
сдвиги, потери потенциала и испытание вызовами современности, сохраняется, она осталась в числе великих держав, и вправе считаться таковой, в чем мало кто сомневается. Разумеется,
признание обязывает, и от самой России, мудрости, суверенности и ответственности её политики и поведения будет в
огромной мере зависеть место, роль и влияние в жизни мирового сообщества. Как консерватор я давно уже перестал в своих
ожиданиях и прогнозах руководствоваться желаемым и должным. Канцлер Горчаков говорил, что величие не провозглашают, его, хочешь не хочешь, нужно признать. Чтобы былое величие России вернулось или состоялось, понадобится свершить и
сделать «всего-то ничего» — стать действительно процветающей демократической страной, богатой не только для богатых,
внимательной к нуждам и запросам всех граждан, способной к
саморазвитию и абсолютно самостоятельной в выработке и
осуществлении своей политики. Плюс иметь хорошую армию
и флот – не для нападения, а для защиты своих ценностей и до-
289
стоинства. В развитие формулы Горчакова, ни в коем случае с
ним не соревнуясь, просто принимая во внимание наши теперешние российские реалии, можно предложить такой вариант:
величие не объявляют, величие предъявляют. России предстоит доказать, что она это знает, понимает и готова ради
достижения национальных целей в новых исторических условиях преодолеть любые трудности и препятствия, которые выпадут на её долю.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]