Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности

Львиная доля всех клубных заседаний была посвящена, разумеется, теме и проблемам перестройки: и впрямую, и по «поводу», и в связи с Перестройкой. Написал слово с заглав­ной буквы, чтобы выделить среди всех многочисленных фено­менов и тем, которые клуб обсуждал. Когда однажды меня по­просили назвать-перечислить все заседания и публикации, связанные с этой темой, список получился большой. Это были

и отдельные книжки: «Перестройка. Десять лет спустя» (1995); «Перестройка. Двадцать лет спустя» (2005); «Многая лета… Михаилу Горбачеву – 70» (2001), а в начале её – целый цикл больших, личных статей в «Советской культуре» и «Литера­турной газете». Да и в последнее десятилетие перестройке были посвящены целые главы – в монографиях «Мы были. Со­ветский человек как он есть» (2008) и «Россия эпохи перемен» (2012). Все аналитические и публицистические материалы пи­сались и подавались, говоря условно, под знаком-грифом двух давних моих откликов на перестройку – «Суть дела, или Чего не надо упрощать» и «Драма хороших идей». Тем самым хочу сказать и подчеркнуть мою гражданскую и аналитическую по­зицию, занятую и последовательно исповедуемую все последу­ющие годы: оставаясь безусловным сторонником самой идеи перестройки как намерения и устремления, я с самого начала занял позицию аналитика и критика реального процесса пере­стройки, и никогда этой установке и подходу не изменял.

Начиная с ближайшего заседания (выездного, в Пущино, биологическом центре РАН), мы неоднократно и последова­тельно возвращались к данной теме, поднимая и дискутируя вопросы будущности России: например, об исторической па­мяти и патриотизме, последствиях известных после августа 1991 года событий, о демократии и автократии, обсуждали фильм С. Говорухина «Россия, которую мы потеряли», о при-

учение и общественную доктрину и почему это происходит на фоне и в условиях общего мировоззренческого кризиса, в ХХ веке охватившего всю мировую цивилизацию. На диспуте были высказаны разные, диаметрально противоположные мне­ния о сущности и судьбе марксистских идей. С явным креном в сторону «старения и отстранения», соответственно, осуждения марксизма как доктрины и учения, якобы подтвердившего своё бессилие и неспособность этот мир объяснить и на что-то се­рьезное, великое подвигнуть.

Вскоре, буквально пару месяцев спустя, состоялась встре­ча с Александром Зиновьевым, который только что вернулся из «ссылки» на родину. Я не случайно соединил эти две встре­чи. Ведь Зиновьев тоже не был почитателем марксизма и со­ветского социализма, за что и поплатился «высылкой». Не был марксистом и не считал коммунистические идеи верши­ной человеческого миросозерцания. В то же время высоко оценил российское детище марксизма – построенное в СССР социалистическое общество, именуя его «великой историей» и «беспрецедентной в истории эпохой». И это при всех «недо­статках и кошмарах», которые имели место во всех обществах и цивилизациях, просто за попытку преобразовать общество на других началах (того же «коммунализма», как именовал его Зиновьев). Здесь я поддержал Зиновьева, вспомнившего Смутное время, а я петровские преобразования и цену, опла­ченную жизнями сотен тысяч крестьян при возведении Петербурга. Он отметил, что он рожден «коммунистической Россией», и, кстати, вернулся «вовсе не для того, чтобы хва­лить коммунизм», а чтобы продолжать его критиковать» (под смех в зале). Не скрою, сверх наших разногласий с ним мне показался очень правдоподобным начертанный им прогноз дальнейшего развития российских событий. Ситуацию и обо­рот событий он чуял как опытный следопыт-предсказатель. Мне представляется, говорил Зиновьев, такой сюжет: стоял сарай, его разломали, и на том же месте начали строить небо­скреб, и я, Зиновьев, предрекаю и говорю вам: «Не построите, не получится, из обломков сарая можно построить только са­рай, но еще хуже прежнего». Теперь зримо и очевидно: зино­вьевский прогноз оказался вещим.