Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
силы, радостью разрушения, любовью к жестокости, жаждой
бездумной жизни и слепого повиновения. Модернизм, считал
он, в отличие от реализма подменяет образ самой действительности волевыми упражнениями творца – художника, увлеченного своей способностью повернуть сознание людей в любую
угодную ему сторону, заставить зрителя «проглотить все, что
угодно» ему, мастеру. Оппоненты Лифшица, используя в полемике чисто демагогический прием, обвиняли его в покушении
на природу искусства, которую он якобы просто не чувствует,
не понимает. Атака шла под лозунгом «Осторожно – искусство!». Лифшиц ответил на это еще более важным контртезисом «Осторожно – человечество!», выпустив книгу «Кризис
безобразия» (1968), где подвел итоги своих разногласий со сторонниками модернистски понятой свободы, обоснованных им
в его знаменитой статье «Либерализм и демократия», где он
расставил все точки над i.
Меня поразила и привлекла в Лифшице его идейная стойкость, непреклонность перед всеми шатаниями конъюнктурной защиты марксизма и социализма. Он был марксистом по
роду и призванию своему, считая, что и марксизм тоже не стоит на месте, развивается, нуждается в уточнениях. Не стесняясь в оценках и выражениях, презирал любые формы и приемы приспособленчества в идеологии и политике, задавая,
например, такие неудобные вопросы: «Прав ли тот обыватель,
который ни в чем не участвовал, коллективизацию не проводил, не делал многое другое, в чем добро смешивалось со злом
иногда в очень невыгодных пропорциях?» Почитайте очень
интересную по материалу и раздумьям книгу «Михаил Лифшиц. Проблема Достоевского (разговор с чертом)», 2013 года
издания, с предисловием и послесловием Виктора Арсланова,
и вы найдете там немало архиинтересного материала, способного разоблачить любые махинации с марксизмом «очернительского» типа.
Мне, тогда еще сравнительно молодому марксисту, посчастливилось неоднократно встречаться и разговаривать с
Михаилом Александровичем. Запомнил встречи в Матвеевском, в Доме ветеранов кино, где мы оба «отходили» от посетивших нас инфарктов. В одной из бесед он спросил меня, знаком ли я с «хрипуном» Высоцким и как отношусь к его
творчеству. Я работал тогда над статьёй о его творчестве и поделился своими наблюдениями и мнением, более того, пообе-
121
щал Лифшицу по возвращении в город пригласить его с Лидией Яковлевной, его женой, домой, чтобы познакомить с
песнями-балладами поэта, записанными мною на магнитофоне. Однажды эта встреча состоялась, и после примерно часового прослушивания самых разных (отобранных мною) творений
барда Лифшиц, не скрывая волнения, сказал, что тронут услышанным, обобщив впечатление ключевой мыслью: это очень
объективно и потому высокохудожественно. Пояснив свою
мысль так: чем меньше художник виден, заявляет себя – вот,
мол, какой я и что умею, талантливо пою или танцую, ну, просто «гений» – тем мощнее, заразительнее и убедительнее воздействует он собой и самим произведением на зрителя и слушателя. Запомнил я его главную мысль и претензию (она
же – и просьба) к искусству: при всей возможной свободе оно
не вправе отрекаться от миссии быть и служить приложением
к общей культуре человечества, не считая зазорным служить
педагогическим средством для распространения полезных
идей и подъема самосознания народной массы.
Достаточно скоро, помимо проблем эстетики и искусства,
Лифшиц заинтересовал меня и как личность – человек мысли,
причем творческой, беспокойной, дерзновенной, человек идей-
ный в прямом и глубоком смысле этого слова. Ведь его исключали из партии (потом, правда, восстанавливали), изымали на
годы из активной общественной деятельности, а во времена
борьбы с «безродным космополитизмом» всячески препятствовали выходу его сочинений в свет. Если же «пропускали»
отдельные статьи и памфлеты, то явно неохотно, как говорится, со скрипом. Он и сейчас, при «демократах», тоже не в почете, не в фаворе. Не потому, что «марксист», а потому, что слишком самостоятелен, неподкупен, что в пору господства
рыночных отношений вызывает в среде власть предержащих
одно лишь раздражение. В одном из писем к бывшему ученику,
замеченному в склонности принимать позу «благородного
честного сознания» и при этом разрешать себе, когда выгодно и
хочется, поддаваться соблазну низости и подлости, он расскажет старый анекдот: «Еврей-выкрест лежал на пляже. Кто-то
подошел к нему и сказал: «Одно из двух – или снимите крест,
или наденьте трусики». Это к тому, что в выборе воззрений и в
принятии решений не следует ловчить, и, как минимум, следует быть честным и искренним. Чего, увы, многим из нынешней
умственной элиты явно не хватает, когда видишь, как её пред-
122
ставители охотно, без стеснения на какой-то миг запросто забывают об абсолютах десяти заповедей и о категорическом им-
перативе Канта.
Жаль, что не довелось узнать, как бы повел себя Лифшиц,
доживи он до перестройки и всех последующих судьбоносных
событий. На заседании Клуба, посвященном его 100-летнему
юбилею, я напомнил коллегам слова философа, сказанные накануне смерти: «Я вошел в сознательную жизнь под знаком великого переворота Октябрьской эпохи». А суть этой эпохи он
недвусмысленно раскрыл в статье «Нравственное значение
Октябрьской революции», вышедшей, по иронии судьбы, весной 1985 года в журнале «Коммунист». Можно представить
себе, как бы он отреагировал на распад СССР, главного завоевания и детища революции?! Убежден и уверен в том, что он
назвал бы истинные, а не удобные и выгодные кому-то мотивы
и причины совершенного переворота. Незадолго до этого он
написал в письме своему ученику: «Если наши коммунистические идеи, после многих испытаний, восторжествуют, мне ничего не надо». Не представляю себе, как бы он жил и работал в
новой, нынешней ситуации – с его-то характером, темпераментом и манерой называть вещи своими именами?!
Быть идейным человеком, не казаться и не слыть, а именно
быть, невероятно трудно и хлопотно (как сказали бы в одном
южном городе, себе дороже). Михаил Александрович это прекрасно знал и понимал и потому всю жизнь открыто и гласно
презирал лицемеров, приспособленцев всех времен и мастей.
Лучше скромная академическая карьера, чем самое благоразумное политиканство – советовал он всем любителям потереться и покрасоваться около власти. Предупреждал их, что им
ничего не светит, «кроме дачи, машины и преждевременной
старости», и при нынешних олигархических аппетитах, конечно, шибко бы «опростоволосился»…
Его марксизм не принимали и отвергали люди совсем иного склада и закваски, скажем, такие «правоверные марксисты»,
как Юдин, Митин, Молодцов, Иовчук, Дымшиц, Храпченко,
Рюриков и им подобные. Да и сейчас найдутся те, кого бы
Лифшиц с его «обыкновенным марксизмом» раздражал своей
принципиальностью и поведенческой стойкостью, что стало
редкостью и мало кому из нынешних интеллектуалов и интеллигентов свойственно. Ныне мир переживает серьезнейший
кризис субъектной значимости и мировоззренческой предан-
123
ности, и, увы, мало кто в нем ценит свое человеческое достоинство и право именоваться человеком убеждений.
Здесь самый раз вспомнить еще один яркий пример бескорыстного служения истине и высоким идеалам, хорошо известный и ценимый Лифшицем – жизнь и деятельность
Эвальда Ильенкова. Представляя его, сошлюсь на материалы,
созданные мною в разные годы. Прежде всего на книгу
«Эвальд Васильевич Ильенков», в серии трудов «Философия
России. Вторая половина ХХ века» (2008), где выступаю её
составителем, редактором, автором предисловия «Философ
милостью божьей», а также соавтором помещенных в ней стенограмм и дискуссий, проведенных ранее. Это – «Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков» (1997),
«Идолы и идеалы современности. К 80-летию Э.В. Ильенкова» (2003). Здесь же ограничусь лишь тезисами-мыслями, поясняющими роль Эвальда Ильенкова как одного из моих важных университетов.
Начну с мнения, высказывания моей сокурсницы, друга
студенческих лет, философа Ирины Матковской из Одесского
университета им. И.И. Мечникова. Вот строки из её письма –
соболезнования по случаю кончины Ильенкова: «С Эвальдом
Васильевичем ушла какая-то значительная полоса в развитии
нашей философии, связанная с первой послесталинской генерацией философов. Тебе повезло – общение с Эвальдом было
для тебя хорошей школой. Ты, насколько я понимаю, настоящую философскую аспирантуру прошел именно у него. Одесский университет дал нам с тобой лишь общую основу философского образования, а профессии ты учился у Ильенкова…».
Верно, что на меня повлияли не только работы Эвальда Васильевича, сильнейшее воздействие оказала его удивительно богатая личность, духовно и нравственно цельная натура, пробуждавшая в душе какое-то стеснение, здоровое недовольство
собой. Это Ильенков внушил, развил во мне живительное чувство самокритики, не раз спасавшее меня от искусов и соблазнов «чудотворной жизни».
Давно хотел это сказать и оспорить: неправда, что незаменимых людей нет, и что все мы якобы вполне заменимы, и если
для кого-то ты оказываешься незаменимым, то лишь для этого
конкретного человека, и только на какое-то время. Зато в
масштабе реального взаимодействия людей, с учётом непредсказуемости событий, участниками и свидетелями которых мы
124
становимся, каждый из нас незаменим и неповторим. В романтическом духе эту мысль когда-то прекрасно выразил Генрих
Гейне: «Каждый человек есть Вселенная, которая с ним рождается и с ним умирает. Под каждым надгробным камнем лежит
целая всемирная История». Такой вселенной духа стал для
меня Ильенков и, знаю точно, для многих других тоже, кто однажды соприкоснулся с мыслями и чувствами автора удивительного творения – книгой «Об идолах и идеалах», потом и
статьёй «Идеальное».
Где-то я уже рассказывал, как мы с ним познакомились.
Произошло это у него дома, что стоит на углу проезда МХАТ и
Тверской; я пришел по его приглашению, днем, когда не было
его жены, Ольги Исмаиловны и был только Володя Швырев,
хороший философ, его закадычный друг. Пригласил же он
меня по конкретному поводу. Эвальд Васильевич написал тогда свои антитехнократические заметки «Тайна Черного ящика», которые никак не мог опубликовать. И кто-то посоветовал
ему обратиться ко мне, зная, что я в это время активно формировал сборник под названием «Культура чувств». Вот я и пришел, чтобы познакомиться с текстом самой статьи и поговорить о возможности публикации. Пройдя сначала привычное
для этого дома испытание: знакомство с музыкой горячо любимого им философа Вагнера на самодельном магнитофоне хозяина дома, и уж затем поговорили о статье, обсуждая её возможную судьбу (кстати, под грузинское вино «Саперави», которое,
по рублю «сбросившись», купили в магазине, что внизу дома, и
помню даже цену бутылки вина – 62 копейки). Статья мне понравилась, и мы договорились о том, что я попробую включить
её в состав моего сборника в издательстве «Искусство», где она
вскоре и появилась под названием «Почему мне это не нравится», уже с написанным по моей просьбе вступлением и заключением Эвальда Васильевича (в 1968 году). Так мы начали
дружить, часто встречаясь в институте и в гостеприимном
«эвальдовом» доме, где побывали многие его друзья и поклонники, вплоть до его трагической кончины.
Ильенков мне нравился таким, каким он был, с его «слабостями», скажем, безразличием к бытовым удобствам, тем более
«излишествам». Нравилась мне и его не показная скромность в
дружеском общении и в то же время четкая, по-мужски жесткая, позиция в определении своих философских и гражданских позиций. Он никогда не льстил друзьям, тем более вла-
125
сти, зная и сознавая её противоречивую, во многом «показную»
сущность. Во всех своих сочинениях придерживался принципов взыскательного диалога, обращаясь к сознанию и совести
участников диалога, имея в виду так называемых «простых сограждан». Очень спокойно относился к славе, хотя, думаю,
вполне сознавал, что философы, достойные таковыми считаться, работают в основном на будущее и, значит, должны сознавать свою ответственность за идеи и мысли, которые они сегодня исповедуют и проповедуют. Что касается бессмертности их
умственных усилий, то их при желании можно и заметить и
определить.
Сам Ильенков не нуждался в славословии. Ведь драма
действительно мыслящего человека заключается не в том, что
его мало замечают и почитают, а в том, что рожденная и выношенная им мысль или идея никого не трогает, не увлекла и пропадает втуне. Именно на эту сторону взаимоотношений «здорового тела» и «здорового духа» обратит внимание Михаил
Лифшиц, заметив и отметив, что «в болезненном теле Ильенкова жил дух всеобщий, объединяющий, способный привлекать людей, связывать поколения». Вот что побудило его однажды сочинить – написать сагу об Идеальном, избрав мерилом
прогресса замену не плохого хорошим, а хорошего лучшим (по
знаменитой формуле Коллингвуда).
Мне близок и по душе образ Ильенкова, как воспринял его
Петр Палиевский: он был нечто вроде облака чистой мысли,
непрерывно размышляющего о сути мира, скорее идеалиста,
чем материалиста, как тогда привыкли его воспринимать и
представлять себе сведущие люди. Палиевский прав, считая,
что в этом плане различие между Лифшицем и Ильенковым в
понимании и трактовке природы идеального несущественно:
оба искали истину. Не соглашусь с теми, кто считает марксизм
того и другого итогом «вынужденного выбора», продиктованного якобы «гигиеной идейного голода», когда обоим, видите
ли, некуда было податься, кроме как в марксизм (цитирую серьезного автора, видимо, мерившего других мыслящих людей
по себе). Впрочем, сегодня на первый план выходит проблема
поистине фундаментального смысла и значения: человечество
переживает глобальный кризис, то есть кризис самих оснований и базовых ценностей цивилизации. И нет иной, кроме
марксистской позиции и теории, которая бы отважилась убедительно и вслух сказать и доказать, что никакими переналад-
126
ками и частичными совершенствованиями того же самого мир
нельзя улучшить и спасти от саморазрушения; что реально
нужна новая духовная реформация, совсем иного масштаба и
уровня, чем когда-то созревший протестантизм, породивший
капитализм в его современном обличье. Уже многим становится ясно, что долгоиграющая пластинка «вечного капитализма»
вот-вот сменится совсем другой, более трезвой и вдохновляющей мелодией, чем призыв тамтама – «грядет глобализация».
Говорю об этом в связи с именем и темой Ильенкова не
случайно. Именно Эвальд Васильевич нащупал и обнажил
главную причину несостоятельности современной цивилизации. Человек стал жертвой созданного им самим же «наизнанку вывернутого мира, где ему приходится быть смиренным рабом своих собственных созданий – тенью своей собственной
тени». Между тем, по Ильенкову, нет в универсуме более интересного и ценного существа и предмета общественного внимания, чем человек со всеми его «несовершенствами». Появилось, скопилось немало любителей жертвовать им ради всякого
рода завиральных идей, вроде того же «прогресса», а на самом
деле, если человеку и стоит жертвовать собой, то разве что ради
другого человека. Как и Лившиц, он исповедовал главную
марксистскую идею – свободное развитие каждого как условие
свободного развития всех. С удовольствием процитирую любимое мною высказывание Эвальда Васильевича из его статьи
«Почему мне это не нравится»: Если человек – и именно в образе
живого реального человека – со всеми его нынешними «несовершенствами» – не стоит на первом месте в шкале нравственных
ценностей, и если на это, только ему принадлежащее, место
стараются водрузить что-нибудь другое, абсолютно безразлично что – безличную абстракцию под тем или другим красивым названием, – то ни о какой культуре чувств лучше вообще
не начинать разговора. Нет никакой культуры чувств без этого
условия. Все остальное тогда не имеет ровно никакого значения.
Ни хорошие манеры, ни тонкое понимание музыки, ни изысканность тех или иных эмоций. Все разговоры о них будут в таком
случае пустым говорением. – Этой идее и принципу взаимоот-
ношений с реальной действительностью Ильенков остался
верным до конца своей жизни.
Александра Зиновьева я знал и дружил с ним свыше сорока
лет, и потому был вправе сказать о нём в некрологе в связи с
кончиной нижеследующее.
127
Ушел последний из могикан общественной и философской
мысли старой «Большой России», объявший и постигший ее
как никто другой. Ушел мудрый и сверхталантливый человек,
каких Россия при жизни, увы, не чувствует, не слышит и по достоинству не ценит. Ушел настоящий русский человек в высоком пушкинском измерении индивидуальных и гражданских
доблестей. Он был действительно уникален во всем, за что
брался и к чему прикасался, – в логике, социологии, искусстве,
общении. Лично я не встретил в жизни другого такого понастоящему свободного человека. Не считая себя жертвой режима, он всерьез полагал, что режиму от него досталось больше. Когда почти все были марксистами, он прямо заявлял, что
он не марксист. Он – автор самой точной формулы случившегося со страной в последние 20 лет: целили в коммунизм, попали
в Россию. Раньше и прозорливее других понял, что на смену
критикуемому им «реальному коммунизму» пришло нечто такое, что во многом и намного хуже. Он не устраивал власть – и
прежнюю, советскую, и нынешнюю, не понятно какую. Потому
что не обладал гибким позвоночником, так и не научившись
пошлейшему искусству приспособленчества. Всерьез, а не
ради красного словца он утверждал, что всю жизнь занимал положение, которое не променял бы на пост премьер-министра и
даже президента, – был старшим научным сотрудником…
Я назвал некролог «Он был верен себе». Чем, кстати, к себе
одних притягивал, а других – отталкивал. По моим многолетним наблюдениям, не врать самому себе – качество редкое, посильное далеко не каждому. Саша не врал, сказав в последнем
перед смертью интервью, что, пожив за рубежом, он «стал лучше понимать советское общество». Четко, без оговорок заявлял, что он – русский коммунист и русский человек. Критиковал советский режим и был антисталинистом, но никогда не
был антисоветчиком, определив крах коммунизма в России
равносильным исторической гибели русского народа. Гордился
тем, что создал так называемую «зиновьюгу», своеобразный
кодекс чести, сознательно отказался делать карьеру, не идеализировал любую власть, никогда не вступая с нею в сговор и
прожил жизнь «ни на кого не держа зла». Согласитесь, кодекс
завидный и верность ему, судьба его – тоже завидные!?
Интересно и даже загадочно вот что: будучи человеком
прямым и честным, Саша всем, кому верил, разрешал оставаться приверженцами своих, отличных от его, воззрений и убеж-
128
дений, не говоря уже о вкусах. Скажем, лишь слегка иронизировал, когда я возражал ему, отстаивая свое понимание
марксизма и оставляя другим думать над тем, имеет ли всё происшедшее в России вообще отношение к марксизму; и более
спокойно относился к Театру на Таганке и творчеству Высоцкого. Не без гордости при этом рассказывал, как следователь на
Лубянке не мог поверить, что он в свои неполные семнадцать
лет говорит не с чужих слов, а излагает собственные мысли.
Помню, как мы с Даниилом Граниным, посетив Зиновьевых в
их загородном доме, возвращаясь в Мюнхен, восхищались
трезвостью Сашиных суждений о западной жизни и советской
реальности времен перестройки, убеждая его самого вернуться
на родину, где он востребован и крайне был нужен (в чем он,
кстати, сомневался, хотя признавался, что жить вне и без России ему невмоготу). Человек он был гордый, наверное, потому
и называл себя от рождения отщепенцем, объявив с гордостью
на весь мир – «Я сам себе государство!»
«Вы что, боитесь Зиновьева?» – Помню, как возникло у
меня желание написать эту статью. Приближалось 70-летие
философа, он оставался за границей и оставался глухим к моим
настойчивым призывам вернуться на родину. Хотел этого, но
себя сдерживал, как выяснится скоро, по вполне здравым причинам. Уже издали «Зияющие высоты», что стало причиной
или поводом его изгнания, затем ряд других сочинений («Гомо
советикус», «Иди на Голгофу», «Живи», «Катастройка»), состоялись интервью в газетах, телепередача. Но он так и оставался (после 15-летнего отсутствия в стране!) малоизвестным
автором, по сравнению с миром, где его непрерывно переводили и издавали, награждая престижными премиями. И это
несмотря на весьма критичное отношение его к западной
реальности и ценностям. Мою статью с явно вызывающим
заголовком опубликовала «Независимая газета» 29 октября
1992 года, в день рождения философа. Не задел новоявленных
либерал-демократов и мой отзыв на книгу Зиновьева «Запад»
(февраль, 1994 г.), где не только дотошно описано лично знакомое ему «западное общество», но и, на его взгляд, бесплодные
перспективы и иллюзии «глобальной западнизации» мира.
Понятной стала позиция и тактика «умолчания» Зиновьева, занятая политиками и обслуживающими их идеологами,
они на дух не принимали сам мировоззренческий подход и
оценку Зиновьевым процессов и событий, происходивших в
129
постсоветской России. Да, коммунизм свою историческую
роль, видимо, уже отыграл, и трудно представить появление в
России чего-то схожего с еврокоммунизмом в ближайшем будущем. Но Зиновьев предупреждает: не торопитесь хоронить
коммунистические идеи, они в недалеком будущем в той или
иной форме и виде будут возрождаться, не исключено, что, возможно, и «на основе научно объективного исследования «реального социализма», какой имел место быть в Советском Союзе». Вернувшись на родину, Зиновьев всерьез займется темой
сопоставления советизма, имитации русского коммунизма, с
нынешним постсоветизмом, имитацией доморощенного русского капитализма, заметив и отметив, что в «показухе» они
друг другу не уступают. Но что интересно: большевики не боялись сопоставлять, сравнивать прогресс СССР с показателями
1913 года, самого «взлетного» года российской истории, в то
время как нынешние имитаторы российского капитализма и
демократии боятся даже отдаленно сопоставлять современность с прошлым, поскольку недавняя сверхдержава превратилась в страну «третьестепенной важности», плетущейся в хвосте глобального западничества.
Получается, статью с вопросом «Вы что, боитесь Зиновьева?» я написал вовремя, и это вскоре подтвердит, например,
Салам Гусейнов, настаивая на том, что своей «социомеханикой» Зиновьев лишил русского человека «последних объективных оснований для самомнения и гордости». Отсюда соответствующее отношение к нему. Сторонников Коперника
сжигали. Учение Дарвина запрещали. С Зиновьевым поступают намного хуже – его просто замалчивают. Но время покажет,
кто окажется прав – Зиновьев или нынешние молчуны, которым в ответ социологу просто нечего сказать.
Зиновьевым я заканчиваю тему кумиров и университетов,
что справедливо еще и по той причине, что он был тем человеком, который при жизни неоднократно советовал и настаивал
на том, чтобы я, забросив «на потом» все планы и обещания,
занялся бы именно воспоминаниями, считая, что мне удивительно повезло на интересные события и встречи с интересными людьми.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]