Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
уже склоняюсь к консерватизму в понимании и толковании
проблем социального и культурного бытия. Не потому, что
диктует «почтенный возраст», а просто с годами и опытом убедился в том, что торопливость и всякое забегание «вперёд» к
добру не приводит, напротив, чаще всего награждает тебя разочарованиями. Однажды я довольно подробно высказался по
этому поводу на «круглом столе» в Горбачёв-Фонде, где А. Галкин вместе с Ю. Красиным устроили обсуждение темы «Современное общественное развитие: консервативное видение»
(в апреле 1995 года). Сжатое моё понимание консерватизма и
консервативной позиции сводится к следующему толкованию
и мысли.
Консерватизм можно рассматривать и как некое «видение», идеологию, и как некую позицию внутри того или иного
видения, между различными идейными течениями. Консерваторы есть и среди либералов, и среди социалистов, и среди националистов, образуя в каждом случае некое «фундаментальное» крыло любой из существующих идеологий. В политике
принято различать «левых» и «правых», а бывают еще и «центристы». Эти последние, не отказываясь от своих идеологических пристрастий и позиций, стремятся занять некую межеумочную во имя достижения компромисса, согласия. Консерватор, разумеется, не центрист, вообще не «соглашатель» (в отстаивании своей позиции он более упрям и последователен,
чем любой «правый» или «левый»). И для его репутации верность принципу важнее, чем партийный интерес и сиюминутный выигрыш. Именно в этом смысле, и только в этом, он скорее метафизичен, а не идеологичен. Поэтому его не проймешь
упреками в «застойности», «отсталости», «замшелости». Он
гордится своей принципиальностью, неуступчивостью в отстаивании излюбленных идей и позиций. Глядя на мир «поверх
барьеров и голов», он знает, что его представления о человеческом бытии и общественном устройстве имеют свой резон, несут свою правду, и надо признать, имеет в своем распоряжении
немало аргументов и фактов, подтверждающих его правоту.
Его подход и взгляд на ход событий, как говорится, в конечном
счете подтверждается, пусть не полностью, но в чем-то существенном и важном – обязательно.
Консерваторы существуют внутри любой идеологии и
вместе с тем представляют собой особое явление и позицию.
Для консерватора центральный вопрос и проблема – связь
241
времен, прошлого-настоящего-будущего. Под этим знаком он
воспринимает, размышляет и оценивает современность, ход
событий. Позиция его отнюдь не «застойная» и тоже может
меняться. Ему по душе социальная инверсия, если она не нарушает сложившегося порядка вещей. Ему не по душе ломка и
катастрофизм, и потому он с подозрением относится к идее
«прогресса» в её революционистском понимании. Лично для
меня консерватор – чистой воды эволюционист, «постепеновец», который не приемлет резких тело-духо-движений. Нормальный консерватор не просто обращен в прошлое, он традиционалист, сторонник сохранения всего жизнеспособного и
жизнедеятельного, и поэтому не талдычит о «светлом будущем» и «золотом веке», зная, как на этом спекулируют многие
проходимцы «от прогресса».
Сейчас, в ситуации, сложившейся в стране с 90-х годов,
стало ясно, что либеральная модель модернизации явно не
проходит, и реформы попали в некий «заколдованный круг».
В 1995 году я публично поставил вопрос о судьбе российских
реформ следующим образом, не боясь упрека в консерватизме.
Вопрос и проблема заключались не в том, что можно и нужно
менять в исторически сложившемся устройстве и бытии России, которое как раз надо сохранить и взять с собою в будущее.
Подозрительно само по себе тотальное отрицание всей предшествующей истории, отказ от того, что было накоплено, создано в далеком и недавнем прошлом. В результате чего образуется зияющая и пугающая пустота и невозможно будет
осуществить «великий скачок», прорыв в будущую постиндустриальную цивилизацию.
Мне по душе и уму позиция режиссера-кинематографиста,
кстати, тоже уроженца Баку – Владимира Меньшова, который
решительно критикует, не принимает антисоветский официоз
современной власти и значительной части интеллигенции.
И не только из-за матёрой фальсификации, несправедливой
оценки прошлого, но и еще не предъявленного счёта нынешней
элите со стороны современной России, которая по многим параметрам откатилась назад по сравнению с её советским периодом, который тепло и с юмором показан им в фильмах «Москва слезам не верит» и «Любовь и голуби».
Николай Бердяев когда-то проницательно заметит, что
Россия слывет страной консервативной, а на самом деле ей
всегда не хватало здорового консерватизма. Надежда на то, что
242
такая «волна» накатит и охладит пыл и ретивость горе-реформаторов, для которых Россия всего лишь пространство для
очередного социального эксперимента. На это надеялся и я,
создавая со своими единоверцами труд-пожелание «О стратегии российского развития» (2013), еще не потеряв веру в разум
и созидательные силы россиян…
МОЙ БОГ – ДИАЛОГ
Заглавие прошу понять и принять буквально. Именно диалогу я обязан своими удачами в творчестве и взаимопониманием в общении. Да и формально это выглядит так. Почти половина моих текстов представлена в диалогической, а не
монологической форме. После ряда статей и небольшой монографии «Искусство и мораль» (1962) мною были придуманы,
созданы и изданы ряд книг-сборников (подряд!), посвященные
актуальным темам-проблемам эстетики, сознания, нравственной культуры. Это – «Эстетика поведения», «Культура чувств»,
«Наука и нравственность», «Искусство нравственное и безнравственное», «Социалистический реализм и софизмы буржуазной эстетики», «Мода: за и против»; после выхода монографий по докторской диссертации «Искусство и мораль.
О социальной сущности и функции искусства» (1972) и «Образ жизни» (1975) снова вышли коллективные труды – книги
«Социалистическое общество», «Духовное производство»,
«Производство как общественный процесс», «Общественное
сознание и его формы»; позднее, уже во времена перестройки и
в постсоветский период – «Освобождение духа», «Перестройка. Десять лет спустя», «Перестройка. Двадцать лет спустя»,
«О стратегии российского развития». Особо выделю учебное
пособие «Эстетическое воспитание», включенное как отдельный предмет в систему профессионально-технического образования в 80–90-е годы, удостоенное в 1986 году Государственной премии СССР. О научных работах и публицистике
последнего времени – тема и разговор особый, о чем рассказано в других главах воспоминаний.
Каждая придуманная так книга формировалась как рабочий коллектив, подобранный мною из лично знакомых или известных в той или иной области знания специалистов, автори-
244
тетов в той или иной области знания. Это – ученые, писатели,
деятели искусства, педагоги, хорошо известные в обществе,
уже проявившие свою квалификацию и полемический дар, в
том числе: Игорь Моисеев, Сергей Коненков, Николай Акимов, Виктор Розов, Василий Шукшин, Эвальд Ильенков, Лев
Аннинский, Карл Кантор и многие другие, кого, надеюсь, еще
успею вспомнить и назвать. Мне везло на встречи и знакомство
с интересными людьми, а кого-то и заинтересовать своими замыслами. Я был доволен: книги выходили большими тиражами, быстро расходились, получали приветливо-отзывчивую
прессу. До сих пор храню отзывы читателей, которым книга понравилась или вызвала у кого-то из читателей желание что-то
оспорить или возразить.
Почему мне по душе был диалог, а не монолог? Я вполне
уважительно отношусь к монологу как форме прямого высказывания и обращения человека к другим людям с изложением
своего мнения или позиции по любому вопросу и теме. И монолог широко используется в обыденной речи и ораторском искусстве, в литературе художественной и научной. У диалога же
свои привилегии и преимущества. Он фиксирует и воплощает
в себе мыслительную и психологическую многозначность человеческого отношения к миру и самому себе. Человек любит
задаваться вопросами и искать на них ответы, спорить и возражать, в чем-то сомневаться и т.д. Монолог моноцентричен,
как правило, выражает какую-то одну точку зрения, а диалог
дуалистичен, двойственен по своей природе и гарантирует равноправное участие в дискурсе еще одного или многих других
участников – собеседников. К тому же диалог возможен и необходим в отношениях не только людей, но и государств, культур, цивилизаций. Впрочем, диалог активно использует и форму монолога, поскольку его участники не могут обойтись без
самоутверждения и изложения своей позиции и точки зрения.
Подробнее об этом я высказался в своей статье или главе книги
«Диалог цивилизаций», посвященной юбилею академика
В.С. Стёпина, выбрав эпиграфом слова М. Бахтина: «Где начинается сознание, там начинается и диалог…»
Помню время моей молодости, когда был заряжен желанием и энергией высказаться самому, к чему, кстати, располагала и сама атмосфера бурных дискуссий 60-х – начала
70-х годов. Споры возникали спорадически и носили действительно общественный характер – касались взаимоотношений
245
отцов и детей, физиков и лириков, красоты и пользы, или выяснения того, что такое гармонично развитый человек. Диалог
понимался широко – как любое взаимодействие, а не только
разговор «по душам». Издавна, со времён Сократа, диалог был
известен и использовался как форма определения истины в
ходе беседы или спора, когда обсуждаются причины и следствия того или иного понимания и толкования событий и процессов. Возможен внутренний диалог, когда человек вступает в
спор с самим собой, рассматривая себя как «своё иное». Во всех
названных случаях задача и назначение диалога в том, чтобы
выявить и определить смысл через переосмысление уже имеющегося понимания и толкования данного предмета, явления,
процесса. Это давно проверенное людьми и временем надежное средство достигать взаимопонимания, часто согласия по
важным, «судьбоносным» вопросам и проблемам. Главные
препятствия и угрозы успеха диалога хорошо известны – самонадеянность и нетерпимость его участников, упорно настаивающих на «своем», независимо от степени убедительности выдвигаемых ими доводов и аргументов.
Я бы сказал так: в 60-е годы диалогичной была сама историческая ситуация, наполненная такими событиями, коллизиями
и поворотами, что только успевай за ними – осмысливай и
успевай реагировать. На фоне мировых атомных и космических прорывов и потрясений, или, скажем, исторические сдвиги в СССР после смерти Сталина: пертурбации хрущевской
«оттепели», события в Венгрии и Чехословакии, породившие,
помимо всего прочего, знаменитый брежневский «застой»,
преддверие будущей перестройки. Ситуация стала еще более
диалогичной и острой в пору перестройки, особенно на её заключительной стадии, завершившейся поистине громоподобным результатом – крахом и распадом СССР, превратившись в
одночасье в «ельцинскую» Российскую Федерацию. Страну
будто бы подменили, настолько в ней всё и все изменились –
люди, отношения между ними, сама жизненная атмосфера, в
которой мы все чувствовали себя «как дома». Говорю об этом
совершенно честно и ответственно, ибо в те печально знаменитые 90-е годы был рядовым интеллигентом, научным работником, с заметно «пониженным» жизненным уровнем, однако
еще не впавшим в уныние и тоску, как многие сограждане моего типа и характера. Выделю, отмечу одно обстоятельство, тогда меня задевшее, огорчившее.
246
Это – странная немота не только «молчаливого большинства», явно погрязшего в заботах об удовлетворении первичных жизненных нужд, но и собратьев по гражданским и идеологическим проблемам и тревогам, вдруг притихших, скорее
недоумевающих, чем вопрошающих, как полагалось бы ожидать. Выявилось и объяснилось это в совершенно неожиданной форме немного позже, в Клубе, когда однажды мы взялись
обсуждать тему «Литература и общество. Куда делись «властители дум» и «инженеры человеческих душ»? Имея в виду общее состояние нашей литературы: простите, ибо такой сервильной она не была даже в сталинские времена. Как, впрочем,
и наши нынешние репертуарные театры (за исключением нескольких, вроде Ленкома и театра Вахтангова). Литература
тогда была разная, не только официозно-советская, но и почвенническая, «новомирская», с бурными встречами и многодневными «вечерами стихов» в Политехническом музее. Все
хотели большей свободы. Но, получив таковую в 1991 году, серьёзная литература с проблемными идеями куда-то ушла, замененная творениями Марининой, Акунина, Дашковой, всем
тем «варевом», которое Лев Аннинский жестко обозначит приговором «смерть литературы», а министр культуры без извинений однажды предложит обсудить на телевидении вопрос, почему «русская литература умерла». Невольно задумаешься: а
что же происходит с литературой и человеком, когда они обретают внутреннюю свободу, как и почему гаснет диалог, который
при всех препонах и изъянах раньше все-таки был. На нашем
диспуте тогда мы пришли к этому грустному выводу, пытаясь
выявить и определить обстоятельства и причины, которыми
судьба нас «наградила» за все наши беды и ожидания. Ближе
всех к истине в оценке возникшей ситуации оказался Игорь
Серков из «Литературной газеты». Он привел заметку из дневника Александра Блока, в связи с аналогичной ситуацией, записавшего в 1918 году: «Требуется длинный ряд антиморальный… требуется действительно похоронить отечество, честь,
нравственность, право, патриотизм и прочих покойников»,
среди коих обреталась и литература. Выходит, надо похоронить всё названное, всё прошлое, и такой вот ценой обрести будущее. Блок умер именно тогда, когда понял, что это не его выбор… Я же, будучи «онтологическим оптимистом», попытался
во всех ответах участников диспута найти рациональное зерно
и в конце концов должен был признать, что страна и общество
247
в ходе перестройки 80-х и «катастройки» 90-х потеряли главное – дух нации, способность думать и нести хотя бы интеллектуальную ответственность за то, что в стране на глазах и с участием интеллигенции происходит. Кстати, это был первый
сигнал для меня внимательнее приглядеться и вдуматься в то,
какую роль и ответственность берет на себя наш клуб, пусть и
чисто мыслительную, за верное и своевременное освещение и
предупреждение, которое интеллектуалы-идеологи просто
обязаны «поставлять» обществу.
Я забежал вперед, а мне только предстоит рассказать о том,
когда и как наш Клуб возник и какие надежды мы, небольшой
круг энтузиастов, на него возлагали, помимо удовлетворения
естественной для интеллектуала потребности в мыслительном
общении и самораскрытии. Произошло это буквально накануне моего выхода на пенсию: возникла идея создать настоящий
Клуб интеллектуалов и интеллигентов, который взял бы под
диалогический самоконтроль весь процесс дальнейшего социального развития России. Сразу же возник вопрос: как понять
само это клубное общение и существование, его цель и назначение. Лично я исходил из простой идеи: что хотя теоретизирование требует уединения, скуки одиночества и что это «привилегия всякого мыслящего существа» (А.С. Пушкин),
интеллектуалы тоже нуждаются в общении. Вполне человеческая ситуация и потребность: наступает момент, когда каждый
хочет высказаться, быть услышанным или послушать других.
Да, Клуб как «консервная банка», где каждый варится в собственном соку, или «бочка Диогена», где, сидя, можно прокричать свою боль и заветную мысль, отвести душу и выговориться в откровенной беседе или споре. Это как на свободной
кафедре, оказавшись на ней, можно сказать «правду-матку» в
лицо своим оппонентам, или, высокопарно говоря, что-то вроде ристалища для формирования и самовыражения общественного мнения. А, может быть, тут не было никакого «или-или»,
это давно известная человечеству клубная форма общения,
причудливо сочетающая в себе и то, и другое, и третье.
Вот такой Клуб родился, возник без громогласных заявлений и модных презентаций 31 октября 1988 года в небольшом
помещении четвертого этажа «Киноцентра», где собралась небольшая группа интеллектуалов, деятелей науки и искусства, и
после небольшого вступительного слова автора этих строк,
взявшего на себя обязанности руководителя клуба, мы прове-
248
ли первое заседание – дискуссию на тему массовое сознание и
кинематограф. Спорили о массовом сознании и массовой культуре, а интересовало нас нечто большее – что происходит в
стране и со страной в это переломное время. Так, сразу заявил
о себе истинный смысл нашего клубного существования.
В принципе, мы не были клубом в собственном смысле
слова. Не было у нас членства фиксированного, символики и
взносов, тем более программы и устава. По вынужденной бедности обходились минеральной водой или чашкой чая и, теперь уже дорогостоящего кофе, в отличие от графа Ильи Андреевича Ростова, который когда-то заведовал в Москве
«Английским Клубом» и закатывал обеды с меню, которому
позавидуют даже нынешние нувориши. Собирались же тогда,
как и сейчас, по словам Льва Толстого, «верные сведения», чтобы обсудить хорошие и дурные вести, их источники и причины. По Далю, Клуб есть собрание, постоянное общество, которое собирается в особом помещении для беседы, общения»,
представляющего для людей интеллектуального труда цен-
ность особого рода. Не случайно ведь люди, занятые серьезным
и любимым делом, вдруг охотно откликаются на приглашение,
чтобы, отвлекаясь от своих житейских забот, встретиться и
вместе с другими обсудить какой-то важный вопрос или проблему. Зная, что по регламенту получат буквально несколько
минут. Момент бескорыстия – налицо.
Хочу заметить и отметить, что «возникли» мы в самый разгар перестройки, когда она набирала силу, а общество еще находилось в состоянии своеобразной эйфории, экстатического
ожидания какого-то «чуда», притом не немецкого или японского, а именно русского. Когда активничали, бушевали получившие «сверху» свободу и волю интеллигенты, горделиво
именовавшие себя прорабами перестройки. Еще мало кто чувствовал и понимал, куда «влечет нас рок событий» и чем обернется для страны стихия и нестихия «штурма и натиска». Это
была пора, когда возникла ситуация накануне – не выборов,
наконец-то более или менее свободных, а именно выбора, который обществу предстояло сделать.
Многое было еще неясно, туманно, загадочно, но уже появились первые побеги и ростки будущих идейных размежеваний и политических противостояний. На первых же заседаниях клуба это предстало вполне зримо и определенно – в
позициях и лицах. Для одних завеса времени уже приоткры-
249
лась, и они, торопясь высказаться, выразить свою позицию,
даже создали манифест – «Иного не дано!». И тут же, рядом
или напротив, появились и другие, охваченные чувством еще
не осознанного ими самими сомнения и тревоги. В том, что
перестройка уже дала, они почувствовали надвигающуюся
драму, так сказать, хорошей идеи с непредсказуемыми послед-
ствиями. Забегая вперед, скажу, что было интересно наблю-
дать, как буквально на глазах менялись люди, «правели» или
«левели», пытаясь нащупать и определить пульс времени, ход
общественного процесса. По-моему, это было честное время,
потому что большинство из нас тогда жили в своих мыслях и
поступках убеждениями, а не расчетами.
Клуб потому и получился, сразу заработал, что объединяло нас желание пробиться к истине и понять, куда ведет ход
событий, а вовсе не потребность похвастать своими познаниями, произвести впечатление излюбленными идеями (думаю, и
это тоже было). Мы почувствовали тогда настоятельную нужду общественного сознания в том, чтобы перейти от голой публицистики, «шока» обнародованных фактов и документов, а
также несколько поверхностной апологетики перестройки к
строго аналитическому, научно обоснованному рассмотрению
возникших и набегавших снежным комом общественных проблем. Какую бы тему мы ни взялись обсуждать, она становилась предметом ожесточенных споров идей и мировоззренческих установок. В этом легко можно убедиться, полистав
любой из наших одиннадцати клубных томов.
Скажу острее и жестче. Знакомясь с этими материалами,
можно увидеть, как развертывалась драма самой общественной
мысли. Это была драма крушения привычных представлений
и жизненных ценностей, когда-то объединивших огромное
сообщество людей, которое теперь буквально на глазах разъединялось и распадалось. Тут не просто «порвалась связь времен» – в головах и душах поселилась смута, образовалась пустота, отнюдь не звенящая. Ибо образовавшийся вакуум стал
заполняться заемными идеями, не выстраданными лично
убеждениями, а наваждением, откровенным «мусором», слепленным из обрывков чужих чувств и мыслей. Тогда в моду
вошли слова и понятия – «парадигма», «идентичность», «менталитет» и т.п., мало что говорившие даже тем, кто ими охотно
пользовался. Как ни странно, в ситуации всё дозволено вдруг
потускнели такие качества сознания, как его ясность, опреде-
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]