Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности

принял, потому никто и не обиделся. Очевидными стали явные пустоты и пробоины в толковании и реализации идеи социаль­ного государства, которые по сей день никто всерьез и не вос­принял.

В связи с украинскими событиями по-новому и громко за­звучала тема НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ страны, об­щества и личности. При этом обнаружилась такая странная вещь: защита национальных интересов, как правило, является заботой привилегированных стран и сообществ, либо доведен­ных до отчаяния, как в странах Африки и Азии. Одни достаточ­но богаты и сильны, чтобы ставить и решать свои «эгоистиче­ские» проблемы в контексте и с учетом вызовов наступающей новой эпохи. Другие от отчаяния беспросветной нужды и бес­силия помочь себе бессильны, становятся жертвами любой стихии, беды или провокации. Нынешний всплеск идеи миро­вого самоутверждения в форме конструирования и насажде­ния так называемого «исламского государства» наглядно, ог­нем и кровью грозит миру «концом света».

объективным причинам – экономическим и политическим. Ре­формы 90-х годов оказались дутыми, былые богатства – разво­рованными стяжателями и просто ворами, менее всего озабо­ченными ростом и развитием страны. Результат на лице и налицо: США и страны ЕС производят сегодня 45 % мирового ВВП, а Россия – всего 2–3 %; бюджетные расходы России за последние семь лет выросли на 27 %, а доходы – только на 1 %; по бюджету здравоохранения занимаем в мире 106 место, а по продолжительности жизни – 134. Естественно, такие «дости­жения» никого из россиян удовлетворить не могут, кроме … персон власти, зарплаты которых увеличились в этот период в среднем на 32 %.

Думая, как закончить воспоминания, вспомнил, как пять лет назад меня поздравил с восьмидесятилетием институтский журнал «Философия и культура» (№ 6, 2009). Павел Семено­вич Гуревич, главный редактор, тепло и неформально отдал дань моей скромной персоне, назвав её «неукротимой, взрыв­чатой, полемичной». Добрые слова и пожелания он заключил признанием – примечанием, что я никогда не отождествлял свою прожитую жизнь с историей страны и общества, и при этом не был кабинетным ученым, философом-отшельником. Что подтверждает моя написанная к юбилею статья «Совет­ский человек», которую можно расценить как опыт моей обще­ственной биографии, и читатель может сам представить, с кем он имеет дело. Эпиграфом к статье я избрал слова двух люби­мых мною поэтов: «У советских собственная гордость! На бур-

Вот этот текст…

Когда советский народ вдруг, в одночасье, распался и рас­кололся на старых и новых русских, «совки», или «гомососы» (термин, изобретенный Александром Зиновьевым от «хомо со­ветикуса»), составляли большую часть бывшего советского на­рода. Но что примечательно: те, кто так называл-обзывал дру­гих, себя к ним не относил. Совки – это всегда «они», «другие», а я или мы – не совки. Я не знаю ни одного человека, который бы сказал о себе: я – совок. Совков характеризуют, если со-

брать воедино всё, что о них сказано, такие родовые качества, как бешеная жажда равенства, глухая ненависть к богатству и успеху, неуёмная тяга к лени и другие, столь же непривлека­тельные черты характера и поведения, которыми нормальные люди величать себя или хвастаться не будут. И потому «совок» стал термином-насмешкой или ругательством, с помощью ко­торого можно кого-то «припечатать», а можно и откреститься от прежней жизни и от самого себя, желая прослыть другим. Ведь не случайно прилюдно себя никто не назовет и «новым русским», ибо положительное содержание данного понятия пока никому раскрыть и вразумительно объяснить не удалось.

Живучесть, прилипчивость термина «совок» – тощего, малого по содержанию аналога понятия «советский человек» – объясняется нехитрой казуистикой человеческой психологии. Потрясенные катастрофой распада Советского Союза, еще не­давно казавшегося незыблемой глыбой и сверхдержавой, мил­лионы людей заболели синдромом неполноценности, нацио­нальной и социальной ущемленности, вымещая раздражение и недовольство не на себе, а на ком-то другом. Несмотря на обидный подтекст и звучание, термин прижился. Думаю, по причине своего социального, «режимного» происхождения и смысла. Мол, порожден ты Советской властью, укладом и об­разом жизни и если чем-то недоволен, тяготишься, что не та­кой, как другие, а такой, какой ты есть, то всё это остатки твоей «советскости».

Понятие новые русские появилось в годы перестройки, в постсоветской России обретя совершенно иной смысл. Впер­вые мелькнуло на обложке книжки бывшего корреспондента «Нью-Йорк таймс» в Москве Хендрика Смита, в 1976 году на­писавшего книгу «Русские», имея в виду, видимо, шестидесят­ников. Когда начались судьбоносные перемены в России вес­ной 1985 года, буквально по следам событий, он сочинил нечто вроде продолжения под названием «Новые русские» (1988). Героями книги стали архитекторы и прорабы перестройки, как их тогда именовали, точнее же их стоило бы назвать новыми советскими, поскольку все они вышли из партии, комсомола, профсоюзов, министерств, научных учреждений. Поначалу к новым русским не причисляли бизнесменов, в большинстве своем совсем не новых и далеко не всегда русских, не говоря уже о лавочниках или самозваных «крышевателях», густо за­полнивших пространство возводимого в стране дикого капита­лизма. Место прежних плохих хозяев заняли «хозяева-мароде­ры». Это сразу уловил Александр Солженицын, который, вступив на родную землю, ни разу не обратился к представите­лям новой России с обращением «господа!». На вопрос «По­чему?» ответил кратко и выразительно: «Стыдно»! Настойчи­вые попытки внедрить и укоренить термин «новые русские» в противовес понятию «советские люди» результата не дали. Термин приобрел нарицательно-сомнительный, явно негатив­ный смысл. Ведь никто не произнесет «новый русский», чтобы одобрить, похвалить, восхититься каким-то человеком, а если воспользуется, то обязательно с иронией, усмешкой. Почему?

тин Боровой, Валерия Новодворская, а их антиподами в том же классе и разряде выступали Иван Кивилиди, Станислав Федо­ров, Юрий Болдырев, Влад Листьев, Артем Боровик, позднее ставшие жертвами террора, криминальных «происшествий» или чисток. К первым принадлежат или примыкают все, для кого нет в прошлом ни святынь, ни дорогих сердцу воспомина­ний, кто захвачен духом потребительства, наживы, обожест­вляет деньги, променял гражданский дух на собственность. Вторые – это люди слова и дела, совести и развитого чувства собственного достоинства, не миссионеры и не дельцы, а сози­датели патриотического умонастроения и склада.