Обыденное и научное знание об обществе. Взаимовлияния и реконфигурации. Монография

коммуникации, функционирование научных организаций, научная политика и другие вопросы, которые изучаются представителями со­циологии науки и экономики знания с использованием преимуще­ственно количественных методов. В данной работе мы рассматриваем СТС в первом значении, углубляясь в исторический процесс институ­ционального и эпистемологического становления и развития «социо­логии научного знания» как оригинальной и влиятельной теоретиче­ской традиции, погруженной во внешние контексты академического состояния социологии науки и интеллектуального климата начала 1970-х гг. Нас интересует ситуация, которая сделала возможным отрыв новой социологии науки от предшествующей ей теоретической тради­ции, и мы будем искать как внутренние рациональные причины этой трансформации, так и внешние детерминанты, которые могут быть обозначены как влиятельные философско-методологические идеи и обыденные представления конкретных ученых.

СТС, третья редакция которой сейчас находится в процессе подготовки, является финаль­ным аккордом институционализации этой области как автономной, хотя и тесно связанной с социологией науки. Однако изначально СТС формировалось исключительно под влиянием социологии науки и рецепции книг таких авторов, как Томас Кун, Питер Уинч и Люд­виг Витгенштейн. Вообще исследования науки и технологий 1970– 1980-х гг. являются таким подходом, внутри которого выделяются множество теорий и методологических «школ» [8, 11], что говорит о

,

нашла прямое приме-

новой социологии науки. Необходимость методологических эмпири­ческих новаций, осознание своей социальной роли при «раскрытии» тайн производства научного знания и отсутствие сильных академиче­ских ограничителей вроде структуры научных авторитетов («гигантов) или дисциплинарных границ (ограничения социологической теории) дали «новым» социологам науки 1970–1980-х гг. своеобразное окно возможностей для формирования своего гибридизированного спо­соба изучения и описания реальности научной лаборатории, научной специализации или научного коллектива. Два основных концепта, ко­торые оказались по этим трем причинам в ловушке здравого смысла – обыденной эпистемологии пришедших в социологию науки авторов – это концепты «культура» и «релятивизм». Они стали как самыми упо­требимыми концептами внутри раннего этапа СТС, так и самыми ее узнаваемыми символами, своеобразными маркерами новой СТС­методологии. Под этими концептами СТС обычно и узнают в ака­демическом мире, описывают в учебниках и представляют в истори­ко-социологическом дискурсе. Понятие культура и многочисленные производные от него («академическая культура», «эпистемическая культура», «наука как культура») создают впечатление об антрополо­гическом характере этой теории. Однако никто из основных теорети­ков СТС не имел антропологического образования, как и не применял антропологическую методологию изучения «чужой» культуры в том виде, в котором это делает сертифицированный антрополог, собира­ющийся к туземцам. Использование понятия культура было в значи­тельной степени нерефлексируемым, интуитивным и вынужденным. Эту вынужденность порождала нелепая ситуация квазиантрополо­гического применения метода наблюдения, например, за учеными в лаборатории, когда контексты объяснения их поведения менялись местами с самим объясняемым феноменом. То есть в отличие от про­фессионального антрополога, социологи науки в 1970–1980-е гг. не могли объяснить поведение ученых, химиков или физиков как прояв­ление культуры, поскольку последняя носила рациональный и языко­вой характер. Тогда теоретики СТС были вынуждены, уже находясь в поле, наделять понятие культура такой иррациональностью, которая позволяла найти «второе дно», т.е. скрытый смысл, «неявное знание», «глубокую игру» ученых, окончательно запутывая вопрос, который

то по сути их исследования были направлены на получение объектив­ного и доказанного результата, а не на пролиферацию в стиле методо­логического анархизма. Хотя многие из них и считали себя критиками Карла Поппера и его «мистификаций» объективного знания

, но это не означало, что они в полной мере знакомы или разделяют позицию противников последнего на философском фронте. Значение концеп­та релятивизм в их работах можно свести к нескольким смыслам:

измениться. Молодые люди, никогда не имевшие никакой значимости в этом мире, неожиданно стали важными. Это было очень, очень захва­тывающее время. Я никогда не был бунтарем, но я, несомненно, наслаж­дался чувством, что все освобождается. И я уверен, что «Вторая волна» вышла из этой атмосферы.