Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обыденное и научное знание об обществе. Взаимовлияния и реконфигурации. Монография
.pdf
Глава 3. «Этот мир придуман не нами»?
гие формы глагола, классификация по частям речи, и вопрос о том,
обозначена ли данная ситуация одной морфемой, формой слова или
синтаксическим словосочетанием» [16, 162].
Рассуждая широко и «теоретически вольно», можно гипотетически
допустить, что упомянутые лингвистические параметры имеют определенный потенциал воздействия на представления о пространстве и
времени, отношение к природе и религиозные практики, предпочитаемые формы социальной и экономической активности, возрастные и
гендерные роли, отношения собственности и присвоения, иерархии
и власти, и т.п. Но каждое из подобных допущений потребовалось бы
конкретно и корректно оговаривать и специально, по отдельности эмпирически доказывать.
Во второй половине ХХ века гипотеза лингвистической относительности неоднократно подвергалась вполне обоснованной критике и в языкознании, и в психологии как на теоретическом, так и на
эмпирическом уровне. Одним из ее теоретических антиподов выступает концепция «порождающей грамматики» Н. Хомского, согласно которой способность к языковой организации опыта является
врожденной и общечеловеческой (позиция, так же потенциально
интерпретируемая в конструктивистском ключе). Случаи людей, в
совершенстве владеющих несколькими языками, профессиональных
переводчиков или многоязычных с раннего детства, скорее, расходятся с общей интенцией гипотезы лингвистической относительности. Ведь эти люди обычно не сходят с ума от своего многоязычия,
их личность не расщепляется; они сохраняют единство своего собственного опыта и восприятия, используя разные системы языковых
средств, успешно конвертируя их. К универсалистским выводам, в
противовес лингвистическому релятивизму, подталкивают и результаты многочисленных, в т.ч. сравнительных, исследований цветовосприятия, хотя нейрофизиологическое цветовосприятие и обозначение цвета в культуре являются, безусловно, различными по сути
своей процессами.
Кстати, самой ходовой иллюстрацией смысла гипотезы лингвистической относительности обычно выступает изрядно мифологизированный пример количества слов, используемых для наименования
снега в языке эскимосов. В общем, – пятьдесят (или более) «оттенков
91
92
Раздел I. Социальное знание, обыденное и научное ...
белого»16 у коренных народов севера, мастей и «типов» лошадей и верблюдов у кочевников, и т.п. Отчет о сходных наблюдениях приводит
Дж. Брунер: «Богораз
17
, выпустивший монументальную монографию
о чукчах, рассказывает, что лишь с огромными трудностями ему удалось научить (или заставить) их осуществлять что-либо похожее на
правильную сортировку Гельмгреновского набора цветовых оттенков.
У чукчей, разумеется, чрезвычайно бедная цветовая номенклатура.
И тем не менее, когда эти оленеводы занимаются сортировкой оленьих шкур по их узору и окраске, они могут использовать и действительно используют свыше двух десятков названий. Сам Богораз с
большим трудом учился различать эти узоры, и некоторые из них так
и остались для него одинаковыми» [3, 100].
Как можно интерпретировать эти или подобные примеры (независимо от их эмпирической верифицируемости или абстрактного
правдоподобия)? По-видимому, последовательный лингвистический
детерминизм релятивистского толка, типа уорфовского, дает не лучший из возможных ответов.
В рамках гипотезы лингвистической относительности остаются не
вполне урегулированными два принципиальных вопроса – о соотношении культуры и языка, с одной стороны, и языка и мышления, с
18
другой
. Строится ли культура по фиксированным, в некотором смысле «внеположным ей» правилам языка или язык отражает культуру, ее
исторически сформировавшиеся ориентации и паттерны, а также реагирует на их изменение? С точки зрения социолога (а не лингвиста)
вторая альтернатива, конечно, кажется более убедительной: язык – не
столько автономный, самостоятельный фактор, сколько важный «передаточный механизм», средство, хотя и не единственное, при помощи которого культура указывает, подсказывает, навязывает, вменяет
социализированным индивидам модели конструирования их миров, в
16
Хотя «богатый» эскимосский словарь названий снега фиксирует не столько его
цветовые характеристики, сколько состояния (лежащий, падающий и т.д.).
17
Имеется в виду В.Г. Тан-Богораз (1865–1936) – российский этнограф-северо-
вед, литератор и деятель революционного движения.
18
Проблема соотношения языка и мышления – одна из краеугольных в психологии, лингвистике, логике, семиотике – в настоящем тексте вынесена за скобки
обсуждения как «неподъемная» (в ограниченном формате статьи, имеющей иные
магистральные задачи).
Глава 3. «Этот мир придуман не нами»?
том числе принципы селекции и категоризации объектов. Прагматический аспект культуры, включающий «спецификацию» образа жизни
и характера деятельности людей, играет здесь по понятным причинам
одну из центральных ролей.
Поэтому дифференцированную лексику можно рассматривать
хотя бы отчасти как ответ символической системы культуры на ту
или иную практическую потребность. У работницы общепита Тоси из
фильма «Девчата» в запасе было больше слов для обозначения блюд
из картошки, чем у бригады лесорубов, в том числе экзотические по
тогдашним временам «картофель-фри, картофель-пай». Некоторые
городские жители не соотносят словесные пары «гусь/утка» или «ворон/ворона» с разными группами объектов. Выехавший на природу
обычный горожанин, не являющийся явным или скрытым «бердвотчером», может произнести: «ой, птичка какая-то пролетела». А в рассказах М.М. Пришвина перечисления типа «галки, сойки, иволги,
дрозды, вертишейки, трясогузки, щеглы, синички, гаечки, московки,
пеночки, зарянки и разные подкрапивнички…» выглядят совершенно
обычно, отнюдь не как выписка из орнитологического справочника.
Чем больше слов, тем богаче «палитра» и «нарезка» мира в определенном его сегменте.
То же верно и в отношении неязыковых способов и каналов контакта с реальностью. Хотя свойственные человеку механизмы цветовосприятия и иных видов перцепции «вторичных качеств» считаются
по данным современной экспериментальной науки универсальными,
опыт и навык работы с цветом у художника иные, чем у «среднестатистического» индивида, как опыт и навык работы со вкусом и запахом у
дегустаторов, сомелье, парфюмеров. Островитяне Океании не от рождения, но в силу особых жизненных обстоятельств, обладают исключительной способностью распознавать удаленные объекты на воде, а
жители Амазонии – мелкие предметы, быстро перемещающиеся на
фоне зеленого хаоса джунглей. Сотрудники и сотрудницы фабрик по
пошиву шуб в греческой Касторье по своим навыкам сортировки шкурок, вероятно, приближаются к описанным В.Г. Богоразом чукчам…
В целом, социологическая и «общекультурологическая» (не узколингвистическая) трактовки процесса конструирования реальности
фактически совмещаются и во многих случаях переходят друг в друга.
93
94
Раздел I. Социальное знание, обыденное и научное ...
Различия между ними становятся очевидными лишь на уровне «тонкой настройки» исследовательской оптики. Если же рассуждения о
формировании культурой картин мира помещаются в контекст социальных отношений, культурологический фокус проблемы становится
почти неотличимым от социологического.
Заключение
Выше были рассмотрены лишь некоторые формы конструктивистского дискурса в истории идей. Последние два столетия существенно
пополнили открытый еще классической философией список «посредников», которые помогают людям создавать их миры. Среди прочего
в этот список попали благодаря усилиям разных авторов: язык с его
грамматической структурой и лексическими возможностями, либидо и темперамент, побуждения, желания и влечения, потребности и
интересы, архетипы и коллективное бессознательное, характер, в т.ч.
характер «социальный» и «национальный», установки и «определение
ситуации», гештальты, когнитивные стили, народный дух (Volksgeist)
и дух эпохи (Zeitgeist), менталитет, «коллективные представления»,
ценности (общезначимые или релятивные, формально априорные
и/или в содержательном плане интернализованные, воспринятые из
окружения), а также более конкретные их воплощения в виде ценностных ориентаций, культурных паттернов и образцов, «символические формы», идеализации и типизации обыденного сознания,
способы категоризации и классификации, «фреймы» и «габитусы»…
Очевидно, этот перечень будет пополняться и в дальнейшем.
Литература
1. Антология мировой философии в 4 т. Т. 2. Европейская философия
от эпохи Возрождения по эпоху Просвещения. М.: Мысль, 1970.
2. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности:
Трактат по социологии знания. М.: Изд-во «Медиум», 1995.
3. Брунер Дж. Психология познания. За пределами непосредственной
информации. М.: Прогресс, 1977.
4. Вайсгербер Й.Л. Родной язык и формирование духа. М.: Эдиториал
УРСС, 2004.
Глава 3. «Этот мир придуман не нами»?
5. Зиммель Г. Избранное. Т. 2. Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996.
6. Интеракционизм в американской социологии и социальной психологии первой половины ХХ века: Сб. переводов. М.: ИНИОН РАН,
2010.
7. Липпман У. Общественное мнение. М.: Ин-т Фонда «Общественное
мнение», 2004.
8. Лоренц К. Кантовская концепция a priori в свете современной биологии // Эволюция. Язык. Познание / Отв. ред. И.П. Меркулов. М.:
Языки русской культуры, 2000.
9. Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. М.: Республика, 1998.
10. Манхейм [Мангейм] К. Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз
нашего времени. М.: Юрист, 1994.
11. Матурана У., Варела Ф. Древо познания: Биологические корни чело-
веческого понимания. М.: Прогресс-Традиция, 2001.
12. Мосс М. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии / Сост., пер. с фр., предисл., вступ. ст., коммент. А.Б. Гофмана. М.: КДУ, 2011.
13. Николаев В.Г. Идеи Дж.Г. Мида и их значение для социологии // Мид
Дж.Г. Избранное. М.: ИНИОН РАН, 2009.
14. Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М.: Республика,
1998.
15. Улановский А.М. «Новая парадигма» социальных наук: линии развития современного конструктивизма // Социальная эпистемология:
идеи, методы, программы / Под ред. И.Т. Касавина. М.: Канон, 2010.
16. Уорф Б.Л. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое
в лингвистике. Вып. 1. М., 1960.
17. Цоколов С. Дискурс радикального конструктивизма: Традиции скептицизма в современной философии и теории познания. München:
PHREN Verlag, 2000.
18. Шюц [Шютц] А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.:
РОССПЭН, 2004.
19. Die erfundene Wirklichkeit / Hrsg.: P. Watzlawick. München: Piper Verlag,
1998.
20. Lock A., Strong T. Social Constructionism: Sources and Stirrings in Theory
and Practice. Cambridge – N.Y.: Cambridge University Press, 2010.
21. Roth G. Das Gehirn und seine Wirklichkeit. Kognitive Neurobiologie und
ihre philosophischen Konsequenzen. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1997.
95
Глава 4
Платон о соотношении обыденноГо и научноГо знания
о сПраведливости
1. Предварительные замечания
Среди слов, наиболее часто употребляемых в обыденной повседневной жизни, есть такие, смысл которых, на первый взгляд, кажется
понятным всем и каждому, почти независимо от его возраста, пола,
национальной принадлежности, социального статуса и прочих характеристик. Одно из таких слов – справедливость; его часто можно
услышать и в дружеской беседе, и в речи политика, среди пунктов и
параграфов партийных программ, на страницах научных трудов, посвященных проблемам этики, права, религии, философии, социологии, экономики. Но «справедливость» – не просто слово из лексикона
того или иного языка, а движущая сила множества человеческих поступков, без учета которой значительное число этих поступков невозможно не только оправдать, но и вообще понять. Бывают моменты в
истории, когда справедливость превращается не только в основную
движущую силу поступков, но и главную цель стремлений огромных
масс людей, которые во имя справедливости готовы пожертвовать
многим из того, что у них есть, даже собственной жизнью.
Проблема, однако, состоит в том, что совершенно невозможно
установить, что же такое справедливость. В России – это один из «проклятых вопросов», на Западе справедливость чаще всего отождествляется с правом и правосудием (по крайней мере, в рамках обыденного
сознания), что для нашей страны – в силу целого ряда исторических
причин – или вообще неприемлемо или приемлемо лишь в очень
узких пределах. Когда в России начинается спор о справедливости,
он чаще всего заканчивается констатацией того факта, что «сколько
Глава 4. Платон о соотношении обыденного и научного знания о справедливости
голов, столько и умов». Парадоксально, но факт: люди чаще соглашаются друг с другом в понимании не того, что такое справедливость,
а что такое несправедливость. С социально-психологической точки
зрения этот парадокс вполне объясним. Наиболее распространенное
определение справедливости гласит: «Справедливость – понятие о
должном, соответствующее определенным представлениям о сущности человека и его неотъемлемых правах»
1
. Поскольку представления о сущности человека и его неотъемлемых правах, а стало быть,
и соответствующее этому представлению понятие о должном, меняются и во времени, и пространстве, то, рассуждая или полемизируя
о них, трудно (если вообще возможно) прийти к общему согласию.
Люди живут не в мире должного, а в мире сущего, т.е. в реальной действительности, в которой справедливость встречается чаще всего как
исключение, несправедливость же – как общее правило. Или, выражаясь несколько иначе, можно сказать, что о справедливости люди
догадываются, строят предположения, иногда выдвигают гипотезы,
а несправедливость они знают, причем знают не понаслышке, а на
собственном опыте.
Нет такого человека, который за свою жизнь ни разу не столкнулся бы с проявлением по отношению к нему несправедливости. С несправедливостью человек сталкивается очень рано: иногда впервые в
семье, иногда в школе, далее, как говорится, – везде. Как правило,
первая встреча с несправедливостью оставляет неизгладимое впечатление на всю жизнь, нередко причиняя человеку серьезную психическую травму и, в некотором смысле, предопределяя его дальнейшее
мировоззрение и политическую позицию. Платон, например, на всю
жизнь был травмирован несправедливым решением афинского суда,
приговорившего Сократа (который в буквальном смысле слова был
его духовным отцом) к смерти. Знакомство с биографиями многих
великих людей, начиная с царевича Сидхартхи Гаутама и вплоть до
наших дней, свидетельствует о том, что первое столкновение с несправедливостью нередко накладывало отпечаток на всю их дальнейшую жизнь, а иногда определяло и их судьбу. Таким образом, проблема справедливости, помимо аспекта социального и экономического
97
1
Специально не указываю источник цитаты, ввиду общепринятости этого опре-
деления.
98
Раздел I. Социальное знание, обыденное и научное ...
имеет еще и психологический аспект, и именно этот аспект вполне
отчетливо просматривается в творчестве Платона, сделавшего своего несправедливо казненного учителя главным действующим лицом
всех – за исключением одного, последнего – диалогов.
Справедливость вообще имеет множество аспектов. О личностно-психологическом уже упоминалось. Разные люди по-разному реагируют на те или иные проявления несправедливости и поэтому в
повседневной жизни встречается великое множество разноречивых,
очень часто противоречащих друг другу мнений о справедливости как
таковой и, соответственно, ее оценок. Зависит это от многих факторов
и обстоятельств: от общего настроя и состояния души (что называют
«чувством справедливости»), от воспитания, мировоззрения, положения в обществе, иногда даже от настроения. В любом учебнике можно
прочитать, что справедливость – это категория морального, правового и социально-политического сознания. Означает ли это, что с точки
зрения морали справедливость – это одно, с точки зрения права – нечто иное, а с точки зрения социально-политического сознания – еще
что-то третье? История свидетельствует о том, что именно так чаще
всего и обстояло дело в действительности, так оно обстоит и сейчас.
На языке обыденного сознания это означает, что в мире вообще нет
справедливости. Нет и… не будет? В таком случае, может быть, стоило
бы отказаться и от самого слова «справедливость»? Зачем мучиться и
страдать от того, чего нет и быть не может? Есть бедные и богатые,
как есть везучие и невезучие, есть рабы и рабовладельцы, есть правители и подданные – почему это кому-то кажется несправедливым,
если именно так устроено общество, и по-другому быть устроено оно,
по-видимому, не может? Никого ведь не возмущают законы природы,
которые при известной доли фантазии тоже легко себе представить
действующими по-иному. Героиня известной пьесы задается вопросом: «Отчего люди не летают, как птицы?». Но при этом любой нормальный и вменяемый читатель или зритель «Грозы» понимает, что
она бросается с обрыва отнюдь не по этой причине. Что уж говорить о
героях Ф.М. Достоевского, многие из которых не принимают «божьего мира» не только потому, что он устроен несправедливо в нравственном отношении, но и сама его физическая структура в силу разного
рода причин их не удовлетворяет.
Глава 4. Платон о соотношении обыденного и научного знания о справедливости
С формально-логической точки зрения справедливость – это оценка отношений между двумя или большим количеством индивидов,
взаимодействующих непосредственно или косвенно. В первом случае можно говорить о справедливости (или несправедливости) того
или иного поступка, мнения, отношения или конкретного человека,
в последнем – о справедливости (или несправедливости) социального
института, государства, общества в целом. В любом случае речь идет
о субъект-субъектных отношениях, которые выражаются посредством
таких универсалий культуры, как «Я», «свобода», «совесть», «честь»,
«справедливость» и т. п. Универсалии культуры выполняют три основные функции в человеческой жизнедеятельности. Они, во-первых,
выступают как формы трансляции социально-исторического опыта,
осуществляя его предварительную селекцию. Предположим, человек
совершил какой-то поступок. Люди, усвоившие универсалии культуры
своей эпохи, будут считать этот поступок справедливым (или несправедливым), но если спросить у кого-либо из них, что такое справедливость на уровне обыденного сознания, он будет отвечать, используя
конкретные примеры, образцы поступков. Ему трудно дать определение справедливости вообще, он может не знать философских определений категории справедливости и всех этических рассуждений, которые
строят философы. Но у него есть понимание справедливости и то, что
поступает в поток трансляции в виде образцов поступков и действий,
определено во многом смыслом этой категории, тем, как она функционирует в культуре его эпохи. Быть формами трансляции социальноисторического опыта – это первая функция универсалий культуры.
Вторая их функция состоит в том, что универсалии культуры определяют категориальный строй сознания людей определенной исторической эпохи, они функционируют в качестве категорий сознания.
И третье: в своих сцеплениях и взаимодействиях универсалии
культуры задают целостный образ человеческого жизненного мира,
мировоззрение эпохи. Они задают отношение человека к миру, его
переживание мира, определяют структуру осмысления, понимания и
переживания мира.
Философия выступает как рефлексия над основаниями культуры, то есть над ее фундаментальными категориями (универсалиями).
Каждая историческая эпоха в универсалиях своей культуры выражает
99
100
Раздел I. Социальное знание, обыденное и научное ...
характерные для нее ценности и жизненные смыслы. И философия
эти смыслы пытается «“вытянуть” из недр культуры, поставить на суд
разума, как-то критически их определить» [5, 12–13]. Далее на основе
этих жизненных смыслов философия выражает их через свои категории и начинает оперировать ими подобно тому, как математика оперирует числами и как любая теория оперирует идеальными объектами.
В этом смысле философ «выходит за рамки своей культурной традиции и открывает новые возможные миры человеческой жизнедеятельности. Вот почему, несмотря на общие истоки, смысл философских
категорий и категорий культуры различен. Между ними не существует
полного тождества. Но каждая система универсалий культуры задает некоторое поле философских размышлений, определяя движение
философской мысли» [5, 14].
В чем состоит сущность социологического подхода к справедливости? Или, точнее говоря, возможна ли социология справедливости?
Во-первых, социология в силу своей специфики занимается только
социальной справедливостью, т.е. исследует традиционные для нее
проблемы социальной дифференциации, стратификации, мобильности и т.п. с точки зрения их справедливости. Во-вторых, поскольку
справедливость есть ценность идеальная, она не поддается точному
измерению, и поэтому никакая формула справедливости (подобная
формуле свободы) невозможна. В силу этих причин подход теоретической социологии к проблеме справедливости есть обобщение нравственного, философского, правового и прочих к ней подходов; а эмпирическая социология, по определению, может исследовать лишь
общественное мнение по поводу справедливости данного общества
вообще или справедливости того или иного установления, института и
т.д. Разумеется, общественное мнение может ошибаться, но не следует
забывать, что если осознание несправедливости того или иного правового акта, того или иного строя или государства овладевает массами –
они обречены на отмену или на уничтожение. Поэтому мониторинг
общественного мнения о справедливости или несправедливости играет огромную роль в любом демократическом государстве.
Здесь следует еще раз подчеркнуть, что русское слово «справедливость», как, впрочем, и греческое δικαιοσύνη («dikaiosuné»), гораздо шире
и поэтому более расплывчато, чем английское (латинское) «justice».
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]