Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обыденное и научное знание об обществе. Взаимовлияния и реконфигурации. Монография
.pdf
Глава 8. Об истоках исследований обыденных и научных представлений ...
занность к “наследию” – тому, что в англоязычном мире называется
“heritage”, а во Франции – “patrimoine”» [2, 17]. Подобно Хальбваксу,
он противопоставляет историю коллективной памяти: «История –
это всегда проблематичная и неполная реконструкция того, чего
больше нет. Память – это всегда актуальный феномен, переживаемая
связь с вечным настоящим» [2, 19]. Нора указывает на происходящее
в современном обществе ускорение истории, приводящее к разрывам
с прошлым и к «разорванной памяти». И хотя пока еще эта связь не
разрушилась полностью, она перестала быть линейной. Более того,
постепенно теряется определенность самого будущего. В то же время наряду с негативной общей тенденцией наблюдается возрождение
памяти отдельных социальных групп, в прошлом не имевших права
на свою историю. Этносы и социальные меньшинства, прежде обладавшие «сильным капиталом памяти и слабым капиталом истории»
[2, 17], обнаруживают необходимость заняться поисками основ собственной организации, разысканием своих истоков. Через констатацию и манифестацию исторической памяти происходит утверждение
их коллективной идентичности.
В 1990-е гг. вновь вспыхнули споры относительно дефиниции понятия «коллективная память». Одни исследователи склонны определять ее как комплекс общепринятых в социуме представлений о
прошлом, совокупность рефлексий о событиях прошлого или же совокупность действий того или иного коллектива или той или иной группы по символической реконструкции прошлого в настоящем. Другие
видят в ней принятую в обществе историческую традицию, стоящую
над индивидуальным уровнем памяти отдельного человека. Третьи утверждают, что понятие «коллективная память» слишком аморфное, и
предлагают заменить его «социальными (коллективными) представлениям о прошлом». Есть и такие, кто вместо «исторической памяти»
предпочитает говорить о «коллективном образе прошлого», включающем в себя историческое сознание во всех его формах (от мифов до
автобиографий) и историческое познание в качестве целенаправленного осмысления прошлого. Развернувшиеся дебаты по поводу сущности и природы феномена коллективной памяти пробудили интерес современных ученых к теоретическому наследию М. Хальбвакса:
«...в качестве коллективной памяти понимается как память членов дан-
241
242
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
ной общности об ее истории, так и память поколенческая, то есть память
отдельно взятого поколения о значимых событиях, происходивших в
течение его жизни. Этот второй вид коллективной памяти является
наиболее частым предметом исследований социальных психологов.
К этим разновидностям памяти можно отнести выделенные Хальбваксом типы автобиографической и исторической памяти, однако
не в полной мере. Поколенческая память, как она теперь понимается социальными психологами и как она ими изучается, охватывает,
следовательно, не только те события, в которых лично участвовали
представители данного поколения. Она охватывает также события,
которые совершались во времена их жизни и о которых они получили
знания опосредованно, от других людей и через разного рода средства
передачи» [10, 39].
По мнению итальянского исследователя Ф. Ферраротти, ренессанс идей Хальбвакса не случайно пришелся именно на конец XX
в., поскольку данная эпоха «характеризуется постепенной, но неумолимой утратой памяти и традиции». Аналогичным образом рассуждает и П. Нора: на рубеже веков «отношения между историей и
памятью, которые ранее были очищены от их социальной сущности,
стали возвращаться в центр историографической и социологической
рефлексии вместе с потребностью, порой сентиментально-ностальгической, собрать и сохранить индивидуальные воспоминания через
“истории жизни”» [7, 32]. Многочисленные исследователи словно
пробудились ото сна, почувствовав, что с уходом последних живых
свидетелей событий первой половины и середины XX в. остается немало лакун и «белых пятен» в знании об этом историческом периоде.
Они принялись активно собирать и анализировать не только прямые
свидетельства очевидцев и современников (фактологический материал), но и фиксировать их личное отношение к событиям, тональность их воспоминаний, составляющих неотъемлемую часть «живой
истории»
3
.
3
Речь идет, в частности, о личном опыте, оценках и восприятии событий Второй
мировой войны людьми, ее пережившими. Ученые тщательно изучают ее эпизоды
на основе рассказов не только участников боевых операций, но и гражданского населения, находившегося как в полосе боевых действий, так и в тылу, исследуют опыт
существования (и выживания) в нацистских и сталинских лагерях и т.д.
Глава 8. Об истоках исследований обыденных и научных представлений ...
Активная разработка проблематики коллективной памяти привела к растущей дифференциации исследовательского поля. В настоящее время ведется отдельное изучение таких видов памяти, как
автобиографическая, семейная, культурная, учебная, книжная, бытовая, коммуникативная, средовая (связанная с окружением – архитектурой, расположением улиц и домов, школ, церквей, станций),
при этом первые три вызывают особый интерес. Под автобиографической памятью принято понимать память людей об их собственной
жизни, о прожитом и пережитом ими, их личный жизненный опыт,
накопленный с годами. Она, в свою очередь, дополняется памятью
семейной, в случае с которой кровнородственные связи составляют
основополагающий контекст и точку отнесения для восприятия совершающихся вокруг событий. Семейное прошлое, представленное в
воспоминаниях, письмах и документах членов семьи, запечатленное
на хранимых в альбомах фотоснимках, связано не только с родственниками, находящимися близко друг от друга. Оно распространяется и
на тех, кто выбыл из семьи, находится далеко от нее или уже покинул
сей мир. Воссоздание семейной истории – это бесконечный процесс
создания образов с добавлением очередных элементов, возникших до
или после определенного события в ее жизни. Все факты и действующие лица этой истории помещаются в рамки семейной памяти и тем
самым вносят немаловажный вклад в укрепление и сплочение семьи
как социальной группы.
Важные для общности события, воспоминание о которых поддерживается через формирующее влияние культуры, составляют содержание культурной памяти. Ее основная функция – социализация
последующих поколений посредством институционализированных
коммуникаций и «мест памяти» (понятие, введенное П. Нора для обозначения музеев, памятников и тому подобных мест). Не последнюю
роль в закреплении подобных воспоминаний играют вещи, хранимые
как память.
Коллективная память обеспечивает поддержание и укрепление
групповых связей и способствует формированию коллективной идентичности общности. С последней связаны представления о событиях
прошлого и предках, единство с которыми ощущают ныне живущие.
Коллективная память отражает определенное отношение к прошлому,
243
244
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
отмечает Б. Шацка, в ней «исторические персонажи и события преобразуются в значимые символы, имеющие отношение к публичной
жизни» [10, 50]. Благодаря этим символам, память создает идентификационные знаки, позволяющие представителям группы отделять
«своих» от «чужих». В то же время она является и особым языком общности, умение пользоваться которым делает индивида полноправным
ее членом.
Прошлое в виде исторической памяти – это усвоенное и пережитое прошлое, однако усвоение его социально детерминировано. Историческая память, подспудно функционирующая в сознании граждан,
нередко вступает в конфликты с «официальной» версией национальной истории, чем порой «причиняет беспокойство» носителям власти. Происходит это тогда, когда повседневная память оказывается
точнее и отличается от представленной в учебниках и школьных программах трактовки событий новейшей истории. В таком случае мы
имеем дело с «белыми пятнами» и «забытыми страницами», не нашедшими своего отражения в принятой государством официальной
истории. Кроме того, через коллективную память понемногу просачивается исключенная из официального обихода, но сохранившаяся
в памяти старших поколений и переданная последующим поколениям, «историческая правда». В отличие от истории, тесно связанной с
господствующей идеологией, коллективная память, формируемая не
«сверху», а «снизу», многообразна, как сама социальная жизнь. Являясь продуктом существования социальных групп, она продолжает
жить и развиваться, меняясь во времени.
Литература
1. Бергсон А. Материя и память // Бергсон А. Соб. соч.: В 4 т. Т. 1. М.:
Московский клуб, 1992.
2. Нора П. Проблематика мест памяти // Франция-память / П. Нора,
М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб.: Издательство СанктПетербургского университета, 1999.
3. Хальбвакс М. Социальные классы и морфология. СПб.: Алетейя,
2000.
4. Хальбвакс М. Коллективная и историческая память (из книги:
La mémoire collective) // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3.
URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ha2.html (дата обращения:
19.08.2014).
Глава 8. Об истоках исследований обыденных и научных представлений ...
5. Хаттон П.Х. История как искусство памяти. СПб.: Изд-во «Владимир Даль», 2004.
6. Assman J. Kollektives Gedächtnis und kulturelle Identität // Kultur
und Gedächtnis / J. Assmann, T. Hölscher (Hrsg.). Frankfurt am Main:
Suhrkamp, 1988. S. 9–19.
7. Ferrarotti F. L’Italia tra storia e memoria: Apparenza e identità. Roma:
Donzelli Ed., 1997.
8. Halbwachs M. La mémoire collective. Paris: Presses Universitaires de
France, 1950; rééd. Paris : Albin Michel, 1997.
9. Pareto V. Manuale di economia politica con una introduzione alla scienza
sociale. Milano: Societa Editrice Libraria, 1919.
10. Szacka B. Czas przeszły – pamięć – mit. Warszawa: Scholar, 2006.
11. Sztop-Rutkowska M. Cyberpamięć czyli o tym, o czym (nie) pamiętamy w
sieci. Analiza pamięci lokalnej // Zwrot cyfrowy w humanistyce. Internet
/ Nowe media / Kultura 2.0. Lublin: E-naukowiec, 2013. URL: http://enaukowiec.eu/zwrot-cyfrowy-w-humanistyce/ (date of access: 02.09.2014)
245
Глава 9
обыденное и научное знание в исследованиях
Профессий и Профессионализма:
историко-теоретический анализ
Анализ профессионализма невозможен без понимания природы
знания, которое вырабатывается, используется, сохраняется, воспроизводится и охраняется профессиональными сообществами. Практически любое исследование деятельности профессионалов не обходится без характеристики применяемого ими знания. Разделение
профессионального труда основано на когнитивной специализации,
при которой занятия обретают эксклюзивные ресурсы сохранения
своего места на рынках профессионального труда. Между тем профессионалы скорее имеют дело не со знанием как целостным объемом,
но с различными типами знаний, комбинации которых обеспечивают
когнитивную защиту профессиональной автономии. В работах, посвященных исследованиям занятий и профессий, нередко обсуждается
то, как продуцируются и в каких пропорциях применяются различные
типы знаний. Данная работа представляет собой историко-теоретическую реконструкцию типологии знаний, которыми оперируют исследователи занятий и профессий с акцентом на базовые различения научного и обыденного знания и их более изощренных классификаций.
В качестве аналитической основы использована базовая типология
обыденного и народного знания, разработанная исследовательским
коллективом под руководством проф. И.Ф. Девятко в рамках проекта
«Обыденное знание о социальном мире (Folk sociology) как ресурс и
ограничение в социологическом исследовании: контуры нового подхода» (НИУ ВШЭ, 2009 г.).
Глава 9. Обыденное и научное знание в исследованиях профессий ...
Фронезис и формы профессионального знания
Датский философ Бент Фливберг, автор известной работы, пересматривающей основания социального знания [57], призывает социальные науки вспомнить о различных видах интуитивного и практического знания – фронезисе и попытаться в обращении к ним найти
теоретическое вдохновение, «привнести практическую рациональность общества для того чтобы выяснить, где мы находимся, что мы
хотим, куда мы хотим двигаться и что является желательным исходя из разнообразия наборов ценностей и интересов» [57, 167]. Назвав себя участником движения «перестройки» в социальных науках,
Б. Фливберг предложил пересмотреть их когнитивную базу и перейти
к проекту фронетической социальной науки (phronetic social science),
которая должна покончить с подражанием естественным наукам в поиске обобщенных причинных объяснений социальных действий, обратившись к ситуативной мудрости и практической рациональности
[23]. Б. Фливберг предлагает и другие характеристики исследования
в жанре фронетической социальной науки: максимально возможное
приближение к изучаемой реальности; акцентирование на конкретных «мелочах» («little things»); практика, опережающая дискурс и
теорию; сосредоточение внимания на «случаях» и «контекстах»; обладание чувством истории и исторической информации; использование возможностей устной истории и нарративов; диалог с «полифонией голосов»; объединение агентности (agency) со структурной
перспективой для преодоления дуализмов [57, 137] актор/структура,
герменевтика/структурализм, волюнтаризм/детерминизм [85]. К тому
же в частях 7 «Значение конфликта и власти в социальных науках» и
8 «Расширение полномочий Аристотеля» (Empowering Aristotle)
своей книги Б. Фливберг использует идеи Хабермаса, Ницше и Фуко
для утверждения власти как центрального элемента фронетической
социальной науки, поскольку власть дискурсивна и интерпетативна
по своей природе, а метод Мишеля Фуко связан с аристотелевскими
рассуждениями об этике, пропущенными через горнила философии
Ницше [55].
Работа Б. Фливберга оказала серьезное влияние на дискуссии о
предмете и формах познания современных социальных наук и на-
247
248
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
шла последователей в политологии и других дисциплинах1. При этом
подход датского философа критиковался за узость понимания места
теоретических генерализаций в производстве социального знания
и за упрощение эпистемических различий в методе социальных и
естественных наук [61; 79]. Идеи Б. Фливберга нередко стали использоваться для оправдания дескриптивных кейс-стади
2
, выполненных в духе публичной социологии, нежели для аналитического
обогащения объяснительных ресурсов современных социальных
наук. Амбициозный проект ревизии знаний об обществе свелся к
оправданию «мягких методов» исследования, продолжению старомодных антисциентистских атак на научную методологию в социологии и неомарксистской критике идеологии рациональной власти
в современных демократических обществах
3
. Почему же мы начали
наш анализ природы профессионального знания с отсылки к тексту
Б. Фливберга? Во-первых, Б. Фливберг предлагает некоторые важные соображения относительно роли обыденного знания об обществе в производстве профессионального социологического знания.
Во-вторых, его книга "Оформление предмета социальной науки"
стала одной из заметных попыток оживить социологическую теорию
и методологию социальных наук посредством подключения новых
когнитивных ресурсов в виде фронезиса и практической рациональности, что позволяет и нам начать рассмотрение природы профессиональных знаний с реконцептуализации аристотелевской классификации знаний.
Эти рассуждения следует начать с аристотелевской классификации искусства (techne), науки (episteme) и практической мудрости
(phronesis), поскольку все они имеют отношение к видам знания, ис-
1
В 2006 г. американскими и британскими политологами был опубликован сборник статей, заголовок которого обыгрывал название монографии Б. Фливберга, а содержание отталкивалось от ключевых идей датского автора [см.: 70].
2
Например, К. Тсей дает емкий обзор концепции Б. Фливберга и ее критики, однако затем автор переходит к банальному жанру автоэтнографии, касающейся своего
участия в социальных и исследовательских проектах в Гане и туземной Австралии
[85].
3
На русском языке вышло несколько переводов эссе Б. Фливберга, в которых он
демонстрирует переход от критической философии социальных наук к политологическим рассуждениям о власти и поддерживающем ее дискурсе рациональности [см.:
30, 31, 32].
Глава 9. Обыденное и научное знание в исследованиях профессий ...
пользуемым профессионалами. В академическом издании «Никомаховой этики»
4
термин «наука» активно используется переводчиками,
однако это не значит, что Аристотель понимал под наукой и научным
знанием точно то же, что понимается сегодня, поскольку античный
философ более широко трактует науку и как основанную на логических доказательствах «бесстрастную» форму знания (1139b, 80–90),
и как практические знания («умения») (1094а, 5–15) и как мудрость
(1140а, 7(VII), 15–20). И все-таки наука для Аристотеля в большей степени связана с теоретическим и доказательным характером знания,
основанным на универсальных принципах логического суждения и
достоверности: «Итак, научность (episteme) это доказывающий [аподиктический] склад, ибо человек обладает научным знанием, когда он
в каком-то смысле обладает верой и принципы ему известны» (1139b,
80–90). В этом типе знания значителен вес теории и того, что можно
назвать методологией научного познания – это род «точных знаний»
(1112b, 5–10), который позволяет судить о вещах как таковых незаинтересованно. Собственно, научное знание в этом аристотелевском
понимании близко к ядру теоретизированного профессионального
знания, без которого не может обойтись ни одно занятие, претендующее на статус успешного профессионального проекта. Здесь важна
не только институциональная легитимация через приобщение к определенной форме организации знания, но и возможность внутренней
верификации профессионального знания с использованием универсальных принципов его проверки. До сих пор, несмотря на релятивистские атаки и даже пересмотр способов производства научного
знания в новых версиях социологии науки, принципы его обоснования и принятия наследуют аристотелевскую модель, которая принимает разные формы.
Искусство (techne) как род знаний также имеет у Аристотеля широкое толкование, отчасти пересекающееся с научным знанием, но
приближенное к тому, что принято называть мастерством и владением техникой исполнения своего профессионального предназначения,
формой инструментальной рациональности. В современной терминологии этот вид знания ближе к знанию типа know-how с элементами
249
4
Здесь и далее цитаты из «Никомаховой этики» приводятся по следующему из-
данию: [4, 53–294].
250
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
практического опыта, воплощенного в рутинизированных умениях
профессионального ремесла, часть из которых зафиксирована в инструкциях [46]. Аристотель намекает на границы между искусством
(techne) и практической мудростью, полагая, что реализуя знания,
описываемые термином «techne», актор следует логике технического
действия, не предусматривающего принятие решений, с учетом моральных или этических факторов: «О точных и самодостаточных знаниях, или науках, например, о правописании, не может быть решения, ибо мы не сомневаемся, как следует писать, но о том, что зависит
от нас и не всегда бывает одинаково, мы принимаем решения, например о том, что связано с искусством врачевания или наживания денег,
и в делах кораблевождения по сравнению с гимнастикой мы скорее
принимаем решения, причем тем скорее, чем менее подробно наука
кораблевождения разработана. Подобным же образом принимаются решения и в остальных науках и скорее в искусствах, чем в науках
(т.е. в знаниях точных), потому что в первом случае у нас больше сомнений» (1112b, 0–12).
Это тот вид профессионального знания, который с одной стороны
связан с теоретическим обоснованием, касающимся, впрочем, технических аспектов труда, а с другой, опирается на фоновые техники
выполнения работы, которые не всегда поддаются эксплицитному
описанию, поскольку опираются на приобретенный опыт. Аристотель
оговаривает ключевое отличие этого вида знания от практической
мудрости: в процессе применения techne решение не принимается,
поскольку выполняя «технический» по своему характеру труд профессионалу нет необходимости совершать поступок, то есть делать
«сознательный выбор», основанный на «стремлении и суждении, имеющем что-то целью» (1139а, 32–35), а этой целью является «благо»,
которым является познание, не привязанное к конкретным случаям:
«И в то же время невозможно представить себе, какая польза будет
ткачу или плотнику для их искусства, если они знают это самое благо
само по себе, или каким образом благодаря уразумению этой идеи врач
станет в каком-то смысле лучшим врачом, а военоначальник лучшим
военоначальником. Ведь очевидно, что врач рассматривает здоровье
не так, т.е. не вообще, а с точки зрения здоровья "вот этого человека",
ибо он врачует каждого в отдельности» (1097а, 7–14).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]