Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Обыденное и научное знание об обществе. Взаимовлияния и реконфигурации. Монография
.pdf
Глава 9. Обыденное и научное знание в исследованиях профессий ...
практик альтернативной медицины, берущих пример у биомедицины,
они все равно в значительной мере укоренены в личностное скрытое
знание, передающееся через опыт, и основаны на сочетании имплицитного, нормативного и процедурного знания, которые, конечно,
ближе к обыденному.
Ненаучные виды знания как ресурс социологического теоретизирования: характеристика профессиональных деформаций П. Сорокиным
в контексте «лирической социологии»
В предыдущих частях нашей работы мы преимущественно концентрировались на экспликации типов профессионального знания,
имеющих место в классических и современных работах, написанных
в рамках социологии занятий и профессий. Между тем возникает
вопрос о том, в какой мере сами социальные ученые обращаются к
различным типам знаний, когда рассуждают о природе профессионализма или характеризуют отдельные группы занятий и профессий. Социология профессий базируется на функционалистской концептуальной базе, в которую также интегрирован язык марксизма и
неовеберианства. Поэтому авторы тематических публикаций последних десятилетий в основном оперируют научным объяснительным
знанием, из которого по мере возможности устраняется все, что относится к интуитивистским формам знания о занятиях и профессиях.
Безусловно, если рассматривать каждого социального ученого еще
и как «народного исследователя», то следует принять тезис о присутствии различных форм обыденного знания в дискурсе профессионализма. Однако прежде чем мы перейдем к конкретным примерам,
обратимся к некоторым теоретическим рассуждениям, касающимся
места различных форм неспециализированного знания, фронезиса и
здравого смысла в производстве социологических знаний. Понимая
объемность и масштаб этой темы, мы затронем ее некоторые аспекты,
обращаясь к идеям Г. Гарфинкеля, который, во-первых, сам успешно
интегрировал обыденные знания в аналитическую рамку социологии,
а во-вторых, эксплицировал «народную социологию» как неотъемлемый элемент познания социальной реальности. Преимущество это-
291
292
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
го автора для нашего анализа заключается в том, что его подходы не
получили спекулятивной релятивистской идеологической прививки,
основанной на радикалистской критике научного метода в духе Пола
Фейерабенда. Иными словами, Г. Гарфинкель не имеет никакого
отношения к тому, что можно назвать «постмодернистской социологией», а его критика доминировавшей на тот момент функционалистской оптики американской социологии имеет иные основания,
в большей степени связанные с пересмотром когнитивной природы
социального порядка, а не с тотальным «расколдовыванием» социального как такового.
Г. Гарфинкель относится к числу авторов, у которых трудно найти развернутую проблематизацию обыденного знания как неотъемлемого элемента производства и воспроизводства социального. Это
тем более странно, что устройство повседневного мира занимает
практически все творчество американского социолога. Между тем
Г. Гарфинкель предпочитает обходиться без сколь-нибудь внятного
определения знания. Ему даже приходится идти на известные уловки
для того, чтобы избегать обращения к понятию «знание»: от закавычивания до использования других терминов, указывающих и на
когнитивный компонент в рассуждениях. Пожалуй, наиболее часто
в качестве концептов, которые можно соотнести с представлениями
Г. Гарфинкеля об обыденном знании, в текстах американского социолога упоминаются «правила», «смысл», «компетентность», «план»,
«фоновые ожидания», «стандартизированные ожидания», «массив
знаний», «объяснения» и т.п. Следует подчеркнуть, что названные
концепты тесно увязаны с процессом производства социального в
ходе интеракции между участниками, нежели отсылают к эксплицитной рефлексии касательно предполагаемых целей, средств и достигнутых результатов действия. Для Г. Гарфинкеля знание является,
скорее, не хранилищем опыта и фактов, но способом поддерживать
непротиворечивое течение повседневности. Знание проявляет себя
как удивление поломкой «нормального хода вещей» – поломкой,
которая нуждается в ремонте или интерпретации, опирающейся на
фоновые ожидания.
Отметим важность «снятия» границ профессионального и профанного знания о социальном, снятия, имеющего немаловажное значение
Глава 9. Обыденное и научное знание в исследованиях профессий ...
в рассуждениях основателя этнометодологии. Существенной теоретической задачей для Г. Гарфинкеля стала легитимация мандата на экспертные суждения для тех, кто исходно не обладает признанным креденциалистским ресурсом. Другими словами, Г. Гарфинкель пытался
снять барьеры между профессиональными притязаниями социолога
на объяснения, происходящего в социальном, и обыденными интерпретациями, производимыми самими участниками взаимодействия.
Мы можем взглянуть на эту проблему и по-другому: гарфинкелевская
логика рассуждений предоставляет профессиональным социологам
мандат на легитимное использование различных видов знания, включая обыденное, фронезис и здравый смысл.
Рискнем предположить, что для социологии обращение к различным формам ненаучного знания, связанного с личным опытом,
практическим здравым смыслом, информированностью и популярным знанием о других областях науки, играло существенную роль на
различных этапах ее формирования и, возможно, служит значимым
источником интуиций до настоящего времени. Подвижность дисциплинарных границ, потребность в изобретательности при обосновании новых идей как собственно социологических, необходимость
откликаться на вызовы со стороны конкурирующих дисциплин и
внешних общественных и политических запросов стимулировало
пионеров социологии творчески комбинировать здравый смысл,
научно-популярные знания своего времени, моральные императивы для того чтобы научный проект социологии состоялся. Вполне
вероятно, этой разнонаправленности исходных импульсов и форм
знания, которые вдохновляли отцов-основателей социологии, мы
обязаны многообразию теоретических направлений и социологических языков. Как и другие авторы, Г. Гарфинкель просто сделал явным секрет производства знаний о социальном, сбив с толку аудиторию тем, что этнометодология позиционировалась им как проект
альтернативный социологии, хотя была продолжением сложившейся традиции: в кристаллизованной структуре функционалистскопрагматистского тезауруса американской социологии того времени
требовались нетривиальные ходы для завоевания места под солнцем.
Именно к этим ходам и прибегли Г. Гарфинкель и И. Гофман, обратив «слабый аргумент» непрофессионализованного взгляда на со-
293
294
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
циальное в сильное оружие новых теоретико-методологических направлений социологических теорий
19
.
Поиски источников вдохновения теоретической социологии приводят исследователей к анализу способов мышления и теоретических
стилей, что тесно связано с когнитивными основами социологических
языков. Известный социолог профессий Э. Эбботт в последние годы
активно интересуется устройством теоретического дискурса в социологии, и некоторые его идеи, относящиеся к этой проблематике, могут оказаться полезными в рамках нашего анализа. Работы Э. Эбботта
явным образом не касаются организации и видов знаний об обществе,
используемых социологами, – чикагский социолог сконцентрировался на перспективах литературоведческой классификации теоретических текстов в социологии, опираясь на ресурсы структуралистской
филологии, социолингвистики и теории литературы. В своей статье
2007-го г. «Против нарратива: предисловие к лирической социологии»
Э. Эбботт противопоставляет два жанра производства и внутренней организации социологических текстов «повествовательную» (narrative) и
«лирическую» социологии
20
. Время повествовательной социологии
в англо-американском академическом мире наступило в 1980-е гг.,
когда ушло время бури и натиска неомарксизма и других критических движений в социальной науке. Впрочем, жанр лирической социологии берет свое начало значительно раньше и уходит корнями в
моральный прогрессизм XIX века и американский реформизм первых
десятилетий ХХ-го, как в случае близкой Э. Эбботту Чикагской школы, работы которой пронизаны стремлением передать непосредственный опыт социального открытия и «пробудить сердца читателей» [36,
70] к сопереживанию, то есть транслировать свою интенциональную
19
На новом этапе что-то подобное пытается проделать Б. Латур, чей стиль и способы построения собственного теоретического знания опираются на озарения, широкую апелляцию к повседневным интуициям и здравому смыслу. В какой-то мере
он стремится вернуться в «досоциологическую эру», повторив успех отцов-основателей, чьи теоретические конструкции представляли собой сложные образования,
созданные из подручного когнитивного материала в эпоху, когда отсутствовали развитые системы социальной теории.
20
По замечанию самого Э. Эбботта, он в значительной степени опирается на
идеи Брауна об эстетических канонах социологического мышления, изложенные в
книге «Поэтика социологии». [45].
Глава 9. Обыденное и научное знание в исследованиях профессий ...
позицию аудитории через насыщенное «близкое-к-опыту» знание,
нередко приправленное нормативным знанием о справедливости.
Впрочем, здесь и далее мы, фактически, реинтерпретируем исходные
аналитические концепты Э. Эббота о классификации жанров в социологической теории, переводя их с языка литературоведения на язык
когнитивной науки.
Согласно Э. Эбботту, если продолжать идею Ч.Р. Миллса о социологическом воображении, то наряду с главной формой этого воображения – теоретической следует говорить об эмоциональном воображении, пробуждающем сильные чувства у читателя [37, 72]. В этом
отношении, по Э. Эбботту, показательно, что самые популярные американские социологические бестселлеры послевоенной эпохи в той
или иной степени несли сильный эмоциональный заряд уже в своих
названиях, как, например, «Одинокая толпа» Д. Рисмена и др
21
.
Э. Эбботт рассматривает лирическую социологию как комбинацию позиции (stance), авторского отношения к объекту письма и его
аудитории, и механику – инструменты конструирования текста [36,
73]. Автор, работающий в жанре лирической социологии, занимает
позицию вовлеченности в рассматриваемую ситуацию и проблему,
избегает дистанцирования и иронии, если она служит демаркационной линией между авторской позицией и исследовательским сюжетом [36, 74]. Сам лирический импульс мы можем трактовать как форму локального нормативного знания, связанного с интенциональной
ориентацией автора, поскольку он «локализован в определенном сознании, принадлежащем определенному автору в определенном месте» [36, 74]. Так, книгу Б. Малиновского «Аргонавты Тробрианских
островов»
22
Э. Эбботт приводит в качестве примера лирической социологии, где попытки автора быть хладнокровным «человеком науки»
оказываются дезавуированными лирическим импульсом, выраженном даже в названии, отсылающем к эпосам Античной Греции. «Казус Малиновского», возникший из смены масок «лирического героя»
в книге и скандально известных «Дневниках», вообще представляется любопытным в перспективе анализа места интенциональной позиции автора и пропорции «близких-к-опыту» и«далеких-от-опыта»
295
21
«Социологические бестселлеры» Э. Эбботт приводит по статье Д. Ганса [59].
22
В русском переводе см.: [20].
296
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
понятий в исследовательской практике. К. Гирц предлагает найти
баланс между «туземным» и «универсальным» знанием, поскольку «ограничиваясь близкими-к-опыту понятиями, этнограф плывет
по поверхности непосредственно данного, при этом запутавшись в
частностях местного и диалектного. Полностью сосредоточившись
на далеких-от-опыта понятиях, он оказывается выброшенным на отмель абстракций и удушающего научного жаргона» [11, 91]. «Лиризм»
Малиновского, таким образом, относится не к стилю и страсти, но к
формам знания и практической мудрости, которые выходят на передний план в «Аргонавтах» или «Дневниках», и различия между ними
не следует трактовать как мошенничество или шизофрению, но как
артикуляцию различных когнитивных стратегий, применяемых для
разных целей.
Механика формирования жанра повествовательной и лирической
социологии отражает интенцию авторов: в первом случае используется логика отстранения и объяснения, а во втором передача реальности
через эмоции и страсть посредством использования персонифицированного языка и образности [36, 76]. Применительно к социологическим текстам, персонификация – это не только лингвистическая, но и
когнитивная характеристика, поскольку через образный, эмоциональный, насыщенный поэтикой текст автор стремится преодолеть ограничения универсального объяснительного и декларативного знания и
транслировать не только собственную интенцию, но и обогатить читателя личностным, имплицитным знанием, которое вписано в риторику и фронезис. По мнению Э. Эбботта, важным примером лирической
социологии служит классическая работа Э. Томпсона «Возникновение английского рабочего класса» [36, 81], в которой научное знание
переложено на партитуру персонифицированного, полного метафор
и ярких образов личностного знания. К сожалению, Э. Эбботт, проводя в жизнь проект «лирической социологии», сильно уклонился в
сторону эмоциональной и лингвистической составляющей социологических текстов подобного жанра. На наш же взгляд, американским
теоретиком было упущено то, что поэтика социологических текстов
является результатом смешения различных видов знания, используемых социологами, где нередко вместе с формализованными научными знаниями дает о себе знать интуитивистское обыденное знание об
Глава 9. Обыденное и научное знание в исследованиях профессий ...
обществе. Далее на примере социологических характеристик профессий, данных П. Сорокиным в одной из ранних статей, мы посмотрим,
как именно происходит задействование неуниверсального, обыденного, «близкого-к-опыту» знания.
П. Сорокин выехал в США осенью 1923 г., и уже спустя два года там
начали активно выходить его социологические работы «Социология
революции» (1925), «Социальная мобильность» (1927), «Современные
социологические теории» (1928) и др. [26, 8], а еще через год – «Основания городской и сельской социологии» (написанная в соавторстве с
другом и коллегой в течение долгих лет – К. Циммерманом); и, наконец, трехтомная "Систематическая антология сельской социологии»
(1930–1932). Поэтика текстов П. Сорокина была всегда очень оригинальной: с одной стороны, она помогла ему стать «звездой» американской социологии в 1930–40-х гг., а с другой, была одним из факторов
того, что в 1950–60-х гг. к нему и его идеям стали относиться все более снисходительно. При этом «лирическая» часть авторского стиля
П. Сорокина является неотъемлемой частью теоретического мышления этого социолога – мышления, объединяющего в себе различные
комбинации знаний, не ограниченных дисциплинарными рамками
[65, 61–77], что способствовало важным аналитическим озарениям на
всем протяжении его карьеры. Здесь мы обращаемся к раннему тексту
П. Сорокина, посвященному профессиям и профессионализму, под
названием «Влияние профессии на поведение людей и рефлексология
профессиональных групп», который был написан незадолго до эмиграции и опубликован в 1921 г.
В этой статье П. Сорокин взял на себя амбициозную задачу показать то влияние, «которое профессиональная деятельность оказывает
на поведение и переживания людей, с одной стороны, с другой – краткое описание социальных эффектов, являющихся следствием такого
влияния профессии» [28]. В рамках одной статьи автором дается характеристика соматических, психических и телесных деформаций,
возникающих у человека, занятого одной профессией. Сам по себе
такой синкретический подход к раскрытию той или иной темы был
распространен в ранние периоды становления социальных наук и был
наследием энциклопедической культуры эпохи Просвещения и даже
более раннего периода. Тогда мыслители вполне свободно оперирова-
297
298
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
ли различными типами знаний, включая обыденные представления,
интуиции, неспециализированные знания – сегодня работа с широким спектром профессиональных и неспециализированных знаний
реализуется в рамках концепций трансдисциплинарности и popular
science. Если говорить об исследованиях профессий и профессионализма в социологии, то Э. Хьюз с его трудно эксплицируемым теоретическим наследием служит примером того, когда «лирическая социология» и свободное обращение к обыденным знаниям о социальном
служат хорошим подспорьем теоретического воображения
23
.
П. Сорокин в анализируемой здесь статье часто делает свои заключения от лица обобщенного «наблюдателя», который в разных
фрагментах текста может быть «неопытным» или «внимательным», но
неизменно подмечающим то, какой отпечаток накладывают профессиональные занятия на своих обладателей, будь то рабочие, служащие,
проститутки, крестьяне и т.п. Наблюдатель – это «обыденный социолог» гарфинкелевского толка, чьи интуитивные, основанные на здравом смысле заключения имеют такое же право на жизнь, как и выводы
дипломированного специалиста, опирающегося на эксплицитное научное знание. Тут можно сказать, что «наблюдательность»как исследовательский подход к осознанию социальной реальности возникла
в первые десятилетия существования капиталистических городов и
массовой прессы и активно использовалась журналистами, писателями и пионерами социальных обследований в бесконечных очерках в жанре «физиологии города» или описании «городских типов»
обыденных классификаций городского населения. От колониальных
этнографов, Ч. Бута и через Чикагскую школу наблюдение, которое,
по сути, основано на задействовании имплицитных неотчуждаемых
знаний, прочно вошло в арсенал социологических методов исследования. П. Сорокин в статье о рефлексологии профессий продолжает
эту традицию наблюдения за городскими нравами, результатом чего
становятся выводы, основанные на здравом смысле и интуитивном
23
В.Г. Николаев, указывая на сложную судьбу теоретического наследия Э. Хьюза, отмечает, что «основным способом передачи таких теорий и концепций являются
нетипичные для бюрократизированной науки каналы: преподавание, неформальное общение, руководство исследованиями (передача знания из уст в уста и из рук
в руки)» [21, 61].
Глава 9. Обыденное и научное знание в исследованиях профессий ...
знании: «Наблюдения и эксперименты (частью лично произведенные
мной) говорят, что профессиональная деформация восприятия и внимания выражается в “обострении” восприятия объектов и явлений,
относящихся к профессии человека, и в определенном направлении
внимания профессионала к предметам и явлениям профессии» [28].
П. Сорокин активно обращается к обыденным знаниям и представлениям о том, как те или иные занятия влияют на поведение,
характер и анатомию их носителей. В соответствии с расхожими
представлениями своего времени о «дурном» воздухе городов и «нездоровых» городских занятиях в противоположность «здоровым»
сельским формам трудовой деятельности
24
, социолог характеризует
сельских жителей как «пышущих здоровьем», а всех городских профессионалов как «бледных», проводящих много времени «не на чистом воздухе, а в прокуренных и зараженных канцеляриях, фабриках,
заводах, аудиториях» [28]. Это обобщение кажется П. Сорокину столь
очевидным и не заслуживающим обсуждения, что всякие исключения
его не интересуют [28]. Нас же здесь не интересует, в какой мере на
самом деле крестьянский труд здоровее городской жизни, нам важно
подчеркнуть, что ставшее к тому времени популярным и транслируемым в прессе и литературе знание воспринимается и ретранслируется
уже как само собой разумеющееся и не требующее дополнительной
аргументации.
Рассуждая о том, как «длительное выполнение профессиональных
актов» меняет «обличие» человека, П. Сорокин прибегает к практическому знанию, основанному на опыте и имеющему личностный
характер. Он говорит о том, что его личные опыты в духе Шерлока
Холмса, когда он определял принадлежность человека к социальной
группе по его внешнему виду, обычно оказывались вполне успешными. Читателю социолог тоже предлагает «приглядеться к движениям
кафешантанных певиц, этуалей и шансонеток, к рефлексам поведения проституток», чтобы увидеть там «нечто “специфическое”, что
определяет их занятие без всяких слов» [28]. Иными словами, аргументация П. Сорокина в отношении того, насколько сильную печать
накладывает занятие на личность и «манеру держаться» его предста-
299
24
В частности, научно-популярные знания XIX – начала XX в. о преимуществах
сельской жизни над городской рассматриваются в [19].
300
Раздел II. Дисциплинарное социальное знание и «народная социология» ...
вителя, строится на «практической мудрости», где жизненный опыт
и обогащенность впечатлениями помогают опознать социальные различия и выстроить классификационные ряды. Тут сразу же следует отметить, что классификация городских жителей в XIX – начале XX в.
по «внешнему облику» и «манере держаться» была мероприятием отнюдь не бессмысленным, поскольку, например, в России сословные
и профессиональные различия нередко сохраняли этнографические
основания доиндустриальной организации общества и даже в странах
с более длительной историей капиталистической модернизации костюм и осанка могли служить основанием для выводов относительно
классовой или даже профессиональной принадлежности их обладателей [см.: 24]. Сегодня различные виды практической мудрости, обыденных и интуитивных форм знания используются в исследованиях
городского пространства, выполненных в популярном жанре психогеографии и городской антропологии [см., например: 34].
Однако П. Сорокин, как и многие другие исследователи, базирующие свои выводы на опытном имплицитном знании (пусть даже и
упакованном в оболочку научного языка), рисковал оказаться в плену
интуитивных иллюзий экспертов, когда профессиональные «озарения», сбывающиеся профессиональные прогнозы, приписываемые
владению особым практическим мастерством и искусством, на самом
деле оказываются результатом работы теории вероятности или возможностей памяти, в которой произошел сплав эксплицитных формальных знаний и практической мудрости, основанной на опыте.
В работах Д. Канемана, А. Тверски и других исследователей показано, что «народные знания» и экспертные прогнозы и выводы нередко
оказываются ошибочными в силу того, что наши обыденные знания
и здравый смысл предлагают нам простые и интуитивные объяснения
[14, 275–321]. В XIX в. «иллюзии экспертов» были широко распространены в отношении представителей различных социальных групп,
когда им приписывались какие-то свойства, опираясь на внешние наблюдаемые факторы, или эти свойства выводились из наблюдаемых,
а поэтому кажущихся очевидными обстоятельств: например, распространение пьянства и проституции среди британских пролетариев
объяснялось их «природными свойствами» и т.п. Позже объяснение
с помощью отсылки к природным свойствам сменилось отсылкам
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]