Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
шое, красное… Но что?..» Блок уже написал: «Наша действительность
проходит в красном свете…».
Иванов подписывался и доказывал, что я и Блок – об одном: в своих
точках исхода; в конечном Блок чувствовал: «Звон набегающей тройки» ,
народной; в конечном я чувствовал: мы должны – «струны лиры натянуть на лук тетивой».
В эту пору Иванов стал суше, серьезней; прошло «обалдение» от декадентской шумихи, в которой недавно такие он вредные плевелы
сеял; не так уже кольчато локоны падали; слегка облез; скоро, сбрив
свою бороду, даже усы, как-то выпрямившись, даже промолодев откровенною старостью, ясно блеснув серебром седины, к нему шедшей,
стал – лектор на курсах, научный сотрудник Зелинского, от анархизма
мистического отвернувшийся, перевернувшийся к Греции, к ритмике,
к «только поэзии»; уж философствовал над современностью нашей, –
не критской; явил молодевшим лицом точно пересечение: Тютчева
с Моммсеном!
Изображенье Христа – по Корреджио – стерлось с него: навсегда.
БАШЕННЫЙ ЖИТЕЛЬ
Быт выступа пятиэтажного дома, иль «башни», – единственный, неповторимый; жильцы притекали; ломалися стены; квартира, глотая соседние, стала тремя, представляя сплетенье причудливейших коридориков, комнат, бездверых передних; квадратные комнаты, ромбы и секторы; коврики шаг заглушали; пропер книжных полок меж серо-бурявых
коврищ, статуэток, качающихся этажерочек; эта – музеик; та – точно
сараище; войдешь, – забудешь, в какой ты стране, в каком времени; все
закосится; и день будет ночью, ночь – днем; даже «среды» Иванова были
уже четвергами: они начинались позднее 12 ночи. Я описываю этот быт
таким, каким уже позднее застал его (в 1909–1910 годах).
Хозяин «становища» (так Мережковские звали квартиру) являлся
к обеду: до – кутался пледом; с обвернутою головой утопал в корректурах на низком, постельном диване, работая не одеваясь, отхлебывая
черный чай, подаваемый прямо в постель: часа в три; до – не мог он
361
Андрей БЕЛЫЙ
проснуться, ложась часов в восемь утра, заставляя гостей с ним проделывать то же; к семи с половиною вечера утренний, розовый, свежий,
как роза, умытый, одетый, являлся: обедать; проведший со мною
на «башне» два дня Э. К. Метнер на третий сбежал; я такую выдержал
жизнь недель пять; возвращался в Москву похудевший, зеленый, осунувшийся, вдохновленный беседой ночною, вернее, что – утренней.
«Башня» висела с Таврической над Государственной думою; Недоброво, друг Иванова, рядом жил; в том же подъезде (но первый
этаж) проживал генерал Куропаткин; и где-то высоко жил Гессен,
философ, сын Гессена.
Мы же, жильцы, проживали в причудливых переплетениях «логова»: сам Вячеслав, М. Замятина, падчерица, Шварцалон, сын, кадетик,
С. К. Шварцалон, взрослый пасынок; в дальнем вломлении стен, в двух
неведомых мне комнатушках, писатель Кузмин проживал; у него ночевали «свои»: Гумилев, живший в Царском; и здесь приночевывали:
А. Н. Чеботаревская, Минцлова; я, Степпун, Метнер, Нилендер в наездах на Питер являлись: здесь жить; меры не было в гостеприимстве,
в радушии, в ласке, оказываемых гостям «Вячеславом Великолепным»:
Шестов так назвал его.
Чай подавался не ранее полночи; до – разговоры отдельные в «логовах» разъединенных; в оранжевой комнате у Вячеслава, бывало, совет Петербургского религиозно-философского общества; или отдельно
заходят: Аггеев, Юрий Верховский, Д. В. Философов, С. П. Каблуков, полагавший (рассеян он был), что петух – не двухлапый, а четырехлапый,
иль Столпнер, вертлявенький, маленький, лысенький, в страшных очках, но с глазами ребенка, настолько питавшийся словом, что не представлялось, что может желудок его варить пищу действительную; иль
сидит с Вячеславом приехавший в Питер Шестов или Юрий Верховский, входящий с написанным им сонетом с такой же железною необходимостью, как восходящее солнце: из дня в день.
У В. Шварцалон, в эти годы курсистки, – щебечущий выводок филологичек сюрприз репетирует: для Ф. Зелинского; ну, а в кузминском
углу собирался «Аполлон»: (Журнал, посвященный искусству и редактировавшийся Сергеем Маковским) Гумилев, Чудовской или ЗноскоБоровский с Сергеем Маковским; со мною – ко мне забегающие:
Пяст, Княжнин иль Скалдин.
362
НАЧАЛО ВЕКА
Все отдельные эти рои высыпаются к чаю в огромную серо-бурявую
пыльно-ковровую комнату; ставится монументальных размеров бутыль
с легким белым вином; начинается спор; контрапункты воззрений, скрещаемых, – невероятны; хлысту доказуется Аристоксен; а случайно зашедшему сюда от сына редактору «Речи» внушается, что верчи дервишей, как хоровая оркестра, весьма оживили б кадетскую партию.
К двум исчезают «чужие»; Иванов, сутулясь в накидке, став очень
уютным, лукавым, с потиром своих зябких рук, перетрясывает золотою копною, упавшей на плечи; он в нос поет:
– Ну, Гоголек, – начинай-ка московскую хронику!
Звал он меня «Гогольком»; а «московская хроника» – воспоминания старого времени: о Стороженке, Ключевском, Буслаеве, Юрьеве; я,
сев на ковер, на подушку, калачиком ноги, бывало, зажариваю – за гротеском гротеск; он с певучим, как скрипка, заливистым плачем катается передо мной на диване; «московскою хроникою» моею питался он
ежевечерне, пригубливая из стакана винцо; и покрикивал мне: «Да
ты – Гоголь!» Являлся второй самовар: часа в три; и тогда к Кузмину:
– Вы, Михаил Алексеевич, – спойте-ка!
М. А. Кузмин – за рояль: петь стихи свои, аккомпанируя музыкой,
им сочиняемой, – хриплым, надтреснутым голосом, а выходило чудесно.
Часов эдак в пять Вячеслав ведет Минцлову или меня в кабинетик,
где нас исповедует, где проповедует о символизме, о судьбах России часов до семи, до восьми; а потом, оборвав свою исповедь, будит Замятину, где-нибудь здесь прикорнувшую, – слабый, прищурый, сутулый:
– Нельзя ли яишенки, Марья Михайловна
Так что к восьми расходились.
И так – день за днем; попадая на «башню» – дня на три, живал
до пяти недель; яркая, но сумасшедшая жизнь колебала устои времен; а хозяин, придравшись к любому предлогу, вколачивал принцип
Эйнштейна: ни утра, ни ночи, ни дня; день – единый; глядишь, – прошел месяц уже.
Утро, – правильней – день: вставал в час; попадал к самовару, в столовую, дальнюю, около логовища Кузмина; Кузмин в русской рубахе
без пояса гнется, бывало, над рукописью под парком самовара; увидев
меня, наливает мне чай, занимает меня разговором, с раскуром: уютный, чернявый, морщавый, домашний и лысенький; чуть шепелявит;
363
Андрей БЕЛЫЙ
сидит, вдруг пройдется; и – сядет: «здесь» – очень простой; в «Аполлоне» – далекий, враждебный, подтянутый и элегантный; он – антагонист символистам; на «башне» влетало ему от Иванова; этот последний привяжется: ходит, журит, угрожает, притоптывает, издевается
над «Аполлоном»; Кузмин просто ангел терпенья, моргает, покуривает, шепелявит: «Да что вы, да нет!» А потом тихомолком уйдет в «Аполлон»: строчит колкость по нашему адресу; и – неприятный «сюрприз»!
И – разносы опять. Вячеслав любил шуточные поединки, стравляя
меня с Гумилевым, являвшимся в час, ночевать (не поспел в свое Царское), в черном, изысканном фраке, с цилиндром, в перчатке; сидел,
точно палка, с надменным, чуть-чуть ироническим, но добродушным
лицом; и парировал видом наскоки Иванова.
Мы распивали вино.
Вячеслав раз, помигивая, предложил сочинить Гумилеву платформу: «Вы вот нападаете на символистов, а собственной твердой позиции
нет! Ну, Борис, Николаю Степановичу сочини-ка позицию…» С шутки
начав, предложил Гумилеву я создать «адамизм»; и пародийно стал
развивать сочиняемую мной позицию; а Вячеслав, подхвативши, расписывал; выскочило откуда-то мимолетное слово «акмэ», острие: «Вы,
Адамы, должны быть заостренными». Гумилев, не теряя бесстрастья,
сказал, положив нога на ногу:
– Вот и прекрасно: вы мне сочинили позицию – против себя: покажу уже вам «акмеизм»!
Так он стал акмеистом; и так начинался с игры разговор о конце
символизма.
Иванов трепал Гумилева; но очень любил; и всегда защищал в человеческом смысле, доказывая благородство свое в отношении к идейным противникам; все-таки он – удивительный, великолепнейший,
добрый, незлобивый. Сколько мне одному напростил он!
Из частых на «башне» – запомнились: Е. В. Аничков, профессор
и критик, Тамамшева (эс-де), Беляевские, устроительницы наших
лекций, учительницы, прилетающие между лекциями с тарараканьем, Столпнер, С. П. Каблуков, математик-учитель и религиозник,
Протейкинский, Бородаевский, Н. Недоброво, Скалдин, Чеботаревская, Минцлова, Ремизов, Юрий Верховский, Пяст, С. Городецкий,
священник Аггеев; являлися многие: Лосский, Бердяев, Булгаков, пи-
364
НАЧАЛО ВЕКА
сатель Чапыгин, Шестов, Сюннерберг, Пимен Карпов, поэты, сектанты, философы, богоискатели, корреспонденты; Иванов-Разумник
впервые мне встретился здесь.
Живя здесь подолгу, совсем перестал я бояться медовости, кажущейся лишь «иезуитической» тонкости: до «чересчур»; эта тонкость
рвалась; ригорист, фанатический схематизатор с нею таился в приеме:
пробраться в чужое сознание, выволочить подоплеку, ее подтащить
к себе, очаровать, полонить, покорить, сагитировать; в сложных идейных интригах, на версту всем видных, с наивной лукавостью жизнь
проводил; «дионисовец» старый, он был в «Аполлоне», но не для карьеры (карьеры не делал), а так себе, для каламбура веселого; все ведь «интриги» его – бескорыстны; любил нарядиться; курсистки его раз при
мне облачили в халат, обвязавши тюрбаном: пашою сидел перед ними;
и интриговал: за Ростовцева против Зелинского; и похохатывал. Спорт:
как увидит врага, – в его сторону: нюхает, точно мышь сало; залоснится, нежно воспев, сядет рядом: «Я, собственно, не столь уж чужд!» И докажет, пленит: очень рад!
Называли идейной кокеткой его; раз я вскричал с озлоблением:
«А Вячеслав снял квартиру себе в православии с тою же легкостью, с какой на Крите квартиру снимал в лабиринте, дружа с Минотавром». Неправда: он всюду живал с той же легкостью не бытовою; всегда водворял
у себя с беспримерным радушием всех: от Аггеева до Кузмина; спорт –
добиться побед плюс добрая мягкость, рассеянность, часто неряшливость путали карты его в глазах мало его понимавших. И кроме того:
предприимчивость спрятанного под покровом согласий фанатика нудила его, видя «добычу», дрожать, заметавшись пенснейной тесемкой; бывало, безбровые плоскости лоснятся; глазки зеленые щурятся сыском
душевным; пленяет и ластится; вдруг отстранится и зорко, как бы сквозь
личину, впивается, точно стервятник, в лежащее мясо: не верит еще, что
пленил; убедись, – зашагает, сутулясь спиною, к добыче, слетает пенсне;
васильковые добрые глазки заяснятся; верит теперь: «Победил!»
Победил, – и уже: затевает с другим свою «партию»; ни для чего
ему эти «победы»; так: шахматы после обеда!
В серьезном умел, независимо вскинувши голову, – требовать, как
Мережковский: «Все иль ничего!»
365
Андрей БЕЛЫЙ
Да, фигура неспроста! В ней интерферировала простота изощренностью, вкрадчивость безапелляционностью; побагровеет и примется
в нос он кричать: неприятный и злой; станет жутко: кричащая эта фигура – химера; отходчив: вот и засутулится; льет незабудки из глаз; распивает вино; добрый, ласковый, нежный:
Моргает синий, детский глаз, –
Летают фейерверки фраз
Гортанной, плачущею гаммой:
Клонясь рассеянным лицом,
Играет матовым кольцом
С огромной, ясной пентаграммой.
Лицо – плоское, очень широкое: лоснилось; лоснился лоб; он
огромных размеров – не «лобик», как у Мережковского; мужиковатое
было бы это лицо; но – змеиные губы, с двусмысленной полуулыбкой:
Ты мне давно, давно знаком –
(Знаком, должно быть, до рожденья) –
Янтарно-розовым лицом,
Власы колеблющим перстом
И длиннополым сюртуком
(Добычей, вероятно, моли) –
Знаком до ужаса, до боли!
Знаком большим безбровым лбом
В золотокосмом ореоле.
Любил его дома: в уютной и мягкой рубашке из шерсти, подобной рубашке А. Блока; любил его в ботиках, в шубе на лисьем меху,
в мягкой, котиковой малой шапке; когда мы садились на саночки,
я имел вид псаломщика, он – изможденного батюшки (в шубе старел); я застегивал полость ему; и сказали бы: «Ну, – повезли попа:
службу справлять!» Эти редкие выезды в гости имели ответственный
смысл: сложить группу, союз заключить, конъюнктуру налаживать,
провозгласить; и – кого-то свалить; словом: службу справлял; было
очень уютно с ним после вернуться на «башню» и с ним поповесни-
366
НАЧАЛО ВЕКА
чать, изобразив в лицах карикатурно то, что перед тем с благолепной
серьезностью деялось им; он любил, чтобы даже над ним подшутили,
беззлобно смеясь над ему поднесенным комическим, собственным
«мельхиседековым» видом.
А в жизни простой – верный и расположенный: любвеобильный к союзникам; тройку наладив в издательстве нашем (я, он,
А. А. Блок), пред редактором, Метнером, он защищал эту тройку,
блюдущую честь символизма, – в эпоху, когда я, рассорясь с редактором, уж не работал в издательстве; как волновался он, когда узнал,
что В. Брюсовым и П. Б. Струве отвергнут роман мой; меня затащив
в Петербург, он устраивал сбор всем частям, заставляя читать меня
перед Аничковым, Гессенами, Алексеем Толстым и другими писателями, возбуждаясь, сверкая глазами, крича, что роман мой – эпоха; считаю: не столько достоинство произведения, сколько горячая
и бескорыстнейшая пропаганда его Вячеславом мое поражение
с «Русскою мыслью» перековырнуло в победу над «Русскою мыслью»; и если отвергнутый «Русскою мыслью» роман нарасхват отнимали у автора, чтобы скорее печатать, так – это итог оглушительного просто шума, который поднял Вячеслав, показав себя братом, – не только союзником.
С той же горячностью он, петербуржец, введенный в редакцию
нашу, московскую, в ней завелся, бескорыстно суя всюду нос свой, сражаясь с «идеалистами» (Речь идет о засилии в издательстве «Мусагет»
в 1910 году риккертианцев, издававших журнал «Логос», с которыми
боролись «мусагетцы» за количество выпускаемых книг), заполонившими нас, за права символизма, журнала трех нас (его, Блока, меня),
появляясь в Москве, атакуя настойчивость Метнера, даже выписывая
его к себе в «башню», чтобы убедить его прийти на помощь моему забракованному роману.
Он был его крестным отцом, дав заглавие: «Только одно есть заглавие этой поэме, Борис: „Петербург“; им и будет она».
И добился.
Насильно меня повернул он на Блока, с которым я был с 908 в серьезнейших контрах; так два моих крайних «врага» 906 года теперь стали братьями; дружба ничем не нарушилась. Сложные с ним рисовали
фигуры в кадрили годин; не до них в этом томе: откладываю; здесь рисую
367
Андрей БЕЛЫЙ
лишь тему Иванова в жизни моей, не развитие темы; отмечу момент:
год 12, мы с А. А. Т. проживаем на «башне»; нам кажется, что эта «башня» – бессменная, верная пристань его; наша пристань – Москва.
Через семь только месяцев – нет ни Москвы, ни России для нас
с А. А. Т.; мы в разрыве с друзьями московскими; нет для меня «Мусагета», «Пути», «Скорпиона»; нам грустно; мы в Базеле; около Рейна градация крыш черепитчатых ярко-оранжевым цветом висит
из тумана; по маленьким уличкам ходят зобатые кучки; в гостинице
холодно и неуютно; толкуем о том, что Иванов спешит из французской Швейцарии: к нам; он, как мы, – в новой жизни; нет «башни»,
втянувшей в себя Петербург, куда он не вернется; вернулся в места,
где лет десять назад его жизнь протекала, где с Лидией Дмитриевной он, «профессор», еще не «поэт», над томами корпел, отдыхая
на лавочке около зыблющегося Женевского озера.
Вот он приехал: рассеянный, зоркий, взволнованный; в сером пальто
влетел в комнаты наши; и – первый вопрос: «Как же быть с символизмом, Борис, если ты не вернешься в Москву, если я проживу тут, а Блок
и не деятель, и не москвич, не сумеет один провести нашей линии?»
С трогательной озабоченностью заметался по комнатам.
Мы провели с ним два дня; мы гуляли по улицам Базеля; мы любовались на площадь, где миниатюрный дракончик разъял свою пасть на зареющий, пламенный Мюнстер; в беседах о кризисе наших с ним жизней, оглядывая эти домики, мы вспоминали, как Ницше страдал здесь,
как утешаться он ездил к поблизости жившему Вагнеру, в Трибшен; оба
изгнанники были; и мы – чем-то вроде того.
Он уехал к французским озерам, а я к Фирвальдштедтскому озеру;
это стоянье двух странников, нас, на изломе путей, – мне запомнилось.
Здесь, зарисовывая миг, когда судьба выкинула, как под ноги, Иванова, наперерез моим целям ближайшим, даю силуэт его как бы в кредит; его тема в вариации лет стала темой в вариациях; сам Вячеслав –
перманентная смена вариаций своих; то – профессор-чудак, то – поэт,
то – сомнительный мистик, а то – академик, настоянный на дрожжах
Гёте и Тютчева, он предо мной изменял даже внешность; явившись
в усах и в прыщах, предстал через год белольияным и золоторунным,
с бородкой раздвоенной, каким писал его Сомов; вдруг сбрился и засеребрился сединками.
368
НАЧАЛО ВЕКА
Три Вячеслава Иванова я попытался здесь изобразить: в субъективной импрессии, – так, как обличил эти во мне отразились, нарочно разъяв, подчеркнув, упростивши; все фазы в нем, интерферируясь, жили; сидит перед тобою какой-то Христос самозваный; глядь – нос в табаке:
старый провинциальный немецкий учитель, педант, поглядел из личины.
Беседуем с этим «педантом», придирчивым к слову; и – вдруг, как
туман, разлетается все: и – спокойная ясность наследника Гёте; поверил в него, и – опять все зазыбилось.
Первая встреча, в эпоху, когда во мне зыбилось все, подчеркнула
досадную зыбкость; он мне эпизод, лишь мешающий трудное дело мое
ликвидировать, – то, о котором мы с Метнером в Нижнем переговорили. Я ехал в Москву не затем, чтобы с ним говорить о куретах и о корибантах; он встал предо мною толчком неожиданным поезда: между
двумя остановками: в поле пустом.
Одна – Нижний; другая же – Шахматове; меж – перемогание:
стук колес поезда: «Твердость, решимость и мужество: помни совет
тебе Метнера!»
«Трах-та-ра-рах» – неожиданный в поле толчок. Вячеслава Иванова нос из окошка; и чох о Дионисе: в поле пустом.
Не успел разглядеть, как опять – стук колес.
НА ПЕРЕВАЛЬНОЙ ЧЕРТЕ
А как с Н***?
С Н***… возились; я с ней имел объяснение; я ей доказывал, что
корень зла – любопытство к спиритизму; а мой интерес – «Аналитика» Канта-де; Канта форсировал ей, поступая с ней круто.
В те скорбные дни на столах красовалася книга с безвкусной обложкою: «Золото в лазури», дразнившая прошлым меня; воротило
от книжного вида и сути: беспомощность, самоуверенность детских
стихов удручала в сравнении с маленькой, трудно прочтенной книгой
стихов Вячеслава Иванова, т. е. «Прозрачностью»; я и Иванов – как два
коня пред ипподромом; и было мне ясно: Иванов меня обскакал.
Таков мой переход к теме «Пепла»: себя ограничить «реальным»
предметом, избой, – не рефлексами солнца на крышах соломенных;
369
Андрей БЕЛЫЙ
и овладеть материальной строкой, чтобы ритмы не рвали ее; образцы
мои – Тютчев, Некрасов и Брюсов. Свороту в стихах соответствовал
и поворот в оформлениях: я отклоняю далекие цели; и я выдвигаю
себе семинарии: логика, Штанге и Зигварт – моя философская эпитимья; келья – лето в деревне, куда рвусь к плодотворным трудам,
к расписанью. Мелькают: Иванов, Семенов, проездом, с «мистической» строчкой… по Блоку; насколько был близок, настолько стал
в пафосе чужд. Из деревни пишу:
Я покидаю вас, изгнанник, –
Моей свободы вы не свяжете;
Бегу – согбенный, бледный странник –
Меж золотистых хлебных пажитей.
Бледным, согбенным приехал в деревню, себя обложив грудой
строго логических книг; ни поездок верхом, ни лирических пений над
скатами: логика, солнцебоязнь!
Мне развитие мое напоминает ломаную, состоящую из отрезков,
отклоняющих периодически меня вправо и влево от некой поволенной линии устремлений моих; взлет – романтика, падение – период
скепсиса: от разуверенья в увлечениях вчерашнего дня: вздерг вверх,
слет вниз; между сдвигами медленно мне в годах выяснялась и крепла
идеология; лишь серьезная встреча с естествознанием Гёте в 1915 году
мне дала понимание моих юношеских ошибок; в 1903 году переживаю я максимум романтической веры в «символизм» как мировоззрение; и в 1909 году я пытаюсь обосновать одну пятидесятую увлечений
1903 года; выражение моей романтики – статья «Символизм как мировоззрение»; (статья написана летом 1903 года, тотчас по окончании
университета; напечатана летом 1904 года в журнале «Мир искусства»
и перепечатана в 1911 году в сборнике статей «Арабески») мои подрезанные крылья – статья «Эмблематика смысла» (статья написана
в 1909 году для книги «Символизм», вышедшей в 1910 году).
В статье «Символизм как мировоззрение» мировоззрение обещано: «Сегодня вечером!» Ход мыслей прост: теза, плюс антитеза, плюс
синтез. В статье 1909 года, в «Эмблематике смысла», обещано, в принципе, – мировоззрение; «синтез» пока что – номенклатура, учет за-
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]