Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
блуждений при ряде фиктивных синтезов; в первой, юношеской статье я, синица, хочу поджечь море искринкой; в последней я лишь разрешаю возможность к такому поджогу в туманном мне будущем,
которое принадлежит не мне лично, а всей культуре.
Между статьями лежит шестилетие; что в «Эмблематике» перечень чисто абстрактных кривизин, то в самом авторе – боли и раны
раздвоенного символиста, увидевшего свой разрез на абстрактного
«старца» до старости и обобранного жизнью нищего, завопившего
в поле из гроба о том, что никто не встречает его, мертвеца, и что нет
ему дома иного, чем гроб.
Из деревни я подал прошение о поступленьи в университет; мелькнул месяц; а сделал я более, чем с октября и до мая, рояся толкачиком
среди толкачиков.
Выяснилась невозможность базировать на психологии мысль; выяснилися планы осенних занятий по логике; руководителем выбрал:
Б. Фохта; все это пришлось оборвать, отвечая настойчивому приглашению Блока приехать к нему, с Соловьевым, уж сдавшим экзамены, надевшим фуражку и ставшим моим однокурсником; но он пропал; мы
назначили встречу в Москве; приезжаю, сижу, жду; в те дни умер Чехов;
в статье о нем я отчеканиваю основной лозунг свой: «Символизм не противоречит подлинному реализму»; «Символизм и реализм – два методологических приема… Точка совпадения… есть основа всякого творчества»; «в чеховском творчестве… динамизм истинного символизма».
В моем самосознании оздоровление, хотя здоровье сказалося бледной, сквозной худобою и тайной слезой; торжествую, что преодолел
точку косности в самом интимном; и знаю, что мысль о предмете
с предметом ее живут в их проницаньи друг друга.
Сережа, которого я ожидаю, – пропал окончательно; я у Владимировых в оживленных беседах с Н. М. Малафеевым силюсь развить: Чехов ближе – Верлена, Некрасов – Бодлера; Н. М. Малафеев, народник,
приветствует стихотворение «Тройка», в нем видя отказ от безумия:
Будет вечер: опояшет
Небо яркий багрянец,
Захохочет и запляшет
Твой валдайский бубенец.
371
Андрей БЕЛЫЙ
Ляжет скатерть огневая
На холодные снега;
Загорится расписная,
Золотистая дуга.
– Это молодо, просто и ясно; Борис Николаевич, – с новым здо-
ровьем!
На мне – лица не было, а соглашался: искания шли от невнятицы – к логике, от бодлеризма – к Некрасову, от романтизма – к критическому реализму; теперь убедился я: мысль о предмете – предметна; предмет во всех случаях – мыслим; а всякие «вещи в себе», не открытые словом, – зачеркивал.
ШАХМАТОВО
В начале июля я трогаюсь в Шахматове; неожиданно вовсе со мною
поехал Петровский; в вагоне мы перепугались: я – осознавая, что еду
впервые в семью, неизвестную мне, без Сережи, с неприглашенным
Петровским; он – ежился, что напросился.
С Подсолнечной (станция Октябрьской железной дороги) наняли
тряскую и неудобную бричку; и верст восемнадцать – болотами, гатями, частым, совсем невысоким леском протрусили; с холмов подымались леса; не Московской, Тверской губернией веяло, как и под Клином, и веял ландшафт строчкой Блока; я думал, что ближние станции
этой дороги (Октябрьской) связалися с рядом знакомых имен: Химки,
или – Захарьины; Крюково, иль – Соловьев, Коваленские; Поворовка,
иль – Петровский; Подсолнечная, или – Блоки, Бекетовы; далее же –
Менделеев; Клин, или – Майданово, Фроловское, где живали: Чайковский, Кувшинниковы, дама странная, Новикова; а – Демьяново, где
вырос я, где – Танеевы все! А Дулепово, где – Костромитиновы, отдаленные родственники моей матери! А Нагорное (посередине пути
меж Подсолнечной и меж Демьяновом), где жгли костры, собирали
грибы, где Григорий Аветович Джаншиев жарил шашлык нам!
372
НАЧАЛО ВЕКА
Вдруг – проредь лесная; и въезд неожиданный на проросший
травою просторный усадебный двор с рядом служб и таящимся в зелени домиком, где жили Блоки; подъехали к главному одноэтажному,
кажется серому, семиоконному дому; надстройка – в одно полукруглое, очень большое окно; подъезд плотно закрыт: никого; отворяем – две тоненькие невысокого роста, не старые, не молодые, весьма
суетливые дамы сконфузились; то – Александра Андреевна Кублицкая, Марья Андреевна Бекетова: мать А. А., тетка. Петровский увял;
я с конфуза понес чепуху; вчетвером мы уселись в гостиной и долго
не знали, что делать.
Меня поразила весьма Александра Андреевна: в серенькой кофточке, с серой прической от проседи, с малым, редисочкой, красненьким
носиком, скромно одетая, зоркая, затрепетавшая: птичка в силках!
Этот вид пепиньерки ужасно ее молодил: не чертами, а бойкостью, родом общенья: не мать, а – сестра (одновозрастна); трепет за нас пред
«отцами», – вот что ее делало столь характерной.
В уютной, просторной, осолнечной комнате, где все предметы стояли в порядке, блистая протертостью, как на смотру пред хозяйкой
(трепещущей), трепет запомнился, а не слова несуразные.
После защелкали пятками два протонченных, худых правоведа;
за ними – такая же бледная, легкая, тонная, очень приятная голубоглазая дама, их мать, или Софья Андреевна, третья сестра.
Мы прошли чрез террасу крутыми дорожками сада, спадающими
прямо в лес, через лес, на поля; и – увидели тотчас идущих с прогулки
супругов; вон там – Любовь Дмитриевна, молодая и розовощекая, в розовом, легком капотике, плещущем в ветре, с распущенным белым зонтом над заглаженными волосами, казавшимися просто солнечными,
тихо шла из цветов и высоких качавшихся злаков, слегка переваливаясь;
Александр Александрович, статный, высокий и широкогрудый, покрытый загаром, в белейшей рубахе, прошитой пурпуровыми лебедями,
с кудрями, рыжевшими в солнце (без шапки), в больших сапогах, колыхаясь кистями расшитого пояса, – «молодец добрый» из сказок: не Блок!
Средь цветов, в визгах ласточек, остановись, приложив к глазам
руку, разглядывал; и… крупным бегом, с запыхом; он без удивления,
став перед нами, с улыбкою руки жал.
– Вот и – приехали!
373
Андрей БЕЛЫЙ
И на Петровского – ласково:
– Вот хорошо!
Тот, запутавшись, только рукою махнул, обрывая себя. Александр
Александрович видом своим подчеркнул, что приезд Алексея Сергеевича просто порядок вещей: непреложный!
Л. Д. подошла, улыбаясь, как к старым приятелям; поудивлялись
пропаже С. М. Соловьева и поговорили об общих московских знакомых и о пустяках, смысл которых изменчив, которые могут то вспыхивать внутренним светом, то меркнуть; А. А. освещал молчаливым уютом наш щебет: довольство друг другом; и веяло – пряно: ветрами, стеблями и визгами ласточек; так он, приятный хозяин, сумел водворить
простоту и уют, проявив обходительность и окружая заботами: несуетливо, но пристально, до пустяков; в нем сказалась житейская, эпикурейская мудрость, привязанность к местности; точно пустил корни
и точно рабочая комната – эти леса, и поля, и шиповники, густо закрывшие флигель, – покрытые ярко-пурпуровыми с золотой сердцевиной цветами (таких я не видал).
Вернулись к террасе; он сильным и легким вспрыжком одолел три
ступени; Л. Д., нагибаясь, покачиваясь, с перевальцем, всходила, округло сутулясь большими плечами, рукой у колена капот подобравши
и щуря глаза на нос, – синие, продолговатые, киргиз-кайсацкие, как
подведенные черной каймою ресниц, составляющих яркий контраст
с бело-розовым, круглым лицом и большими, растянутыми, некрасивыми вовсе губами; сказала грудным, глухо-мощным контральто, прицеливаясь на меня, – с напряжением, став некрасивой от этого:
– Ну, – а как Н***?
Не казалася дамой в деревне, – ядреною бабою: кровь с молоком!
Я подметил в медлительной лени движений таимый какой-то разбойный размах.
И мы сели, немного опешенные; Александра Андревна забегала
быстрыми, точно мышата, словами и карими глазками; Марья Андревна, присевшая рядом, вся в рябеньком, присоединялася к ней: морготней, передергом лица; «Саша» сел, положив нога на ногу, перебирая
свою поясную махровую кисть; и сидел как-то так: раскоряченно, с добрым лицом, открыв рот, точно он собирался нам что-то сказать, но за-
374
НАЧАЛО ВЕКА
таивал; и вылетало какое-то «хн»; а наклон головы выражал откровенно согласие: слушать, – не говорить.
Поразила тяжелая стать его; вспомнился тульский помещик Шен-
шин, свои стихотворенья о розах и зорях подписывавший: «А. А. Фет».
Блок «московский» на фоне сидящего так комфортабельно мужа,
которого, может быть, мы оторвали от ряда домашних забот, показался вполне псевдонимом того, кто привык, сидя вечером на обомшелом бревне с синеватым дымком папироски, бросать чуть надтреснутым голосом домыслы, чисто хозяйственные, занимающие
много места; меня приведя к огородику, четко окопанному, взяв лопату, воткнув ее в землю, сказал:
– Знаешь, Боря: я эту канаву весною копал… Я работаю – каждой
весною тут!
В письмах к родным, относящихся к этому времени, все переполнено: домостроительством; он пишет матери: «Маменъка, вот тебе
ключ», «поросята – превосходные звери… Две телки остались на племя. Я написал две… рецензии… Около орешника будет картофель…
Сделана новая калитка… Зачем ты велела испортить луг… В Прослове
вырубили несколько участков… Боров стоит 21 рубль… Загон для коров – превосходен…» и т. д..
Письма наполнены этим: «рецензии» и «разговор с Соловьевым»,
весной приезжавшим, – случайности; Блок здесь – земной, до… чрезмерности, до пейзажа позднейших голландцев, рисующих… зайцев.
«Сейчас… принесли сладкий хлеб и бисквит, изготовленный Дарьей…
чай… величину… („величиной“ Блок в шутку называл ветчину) бледнозаревую с пламезарною оторочкою, нежную, не соленую… Покушав,
гуляли…»; «Дарья – аристократическая хозяйка, изготовляющая
на любителя: ветчину, битки со сметаной, творог… молоко… суп с вареной говядиной и суп с корнями» («Письма Блока к родным»). Фламандское есть что-то в «величине» с заревой оторочкой, которую плотно «покушав, гуляли»; «едим хорошо, много… вкусно»; («Письма Блока
к родным») и перечисление, что именно: «яйца, молоко, чай, хлеб; супы
с мясом, битки, ветчина, творог…» и т. д.. Перечисление пищи, оценка,
весьма добросовестная, ее качества – лейтмотивы всех писем к родным. Так и видишь – не Фета, а плотно покушавшего Шеншина перед
картиной, опять-таки писанной поздним фламандцем. «Шестнадцать
375
Андрей БЕЛЫЙ
розовых поросят, сосущих двух превосходных свиней… боров с умным
и спокойным выражением лица». Как? Лица?! У людей – что же:
«лики» иль – «морды»? «Плешивая сволочь»; «молодой жидок»; «забинтованное брюхо»; «дама… скрипящим от перепоя голосом» и т. д.;
«считаю себя вправе умыть руки и заняться искусством. Пусть вешают, подлецы, и околевают в своих помоях»; позднее, в эпоху полемики
с нами (со мной и с Сережей): «Сережа совсем разжирел… подурнел».
Натуральный голландец неспроста явил… Шеншина; обергон впечатленья – вполне осознался в годах; когда выброшены дневники, биография и переписка с родными, вполне стало ясно: Шеншин, иль – помещик, женатый на Боткиной, – прежде гусар, закадычнейший друг
Аполлона Григорьева.
В Шахматове, как в Москве, в первый миг под доверием («Саша»
и «Боря»), – испуг друг пред другом мы явственно ощутили; с моей стороны – перед натурализмом, перед «Шеншиным», замечающим «блюда», которые ел: даже в первый, московский приезд, – романтический –
он отмечает, что – «за вторым ужином», «будем обедать в „Славянском
базаре“», «Платил Сережа» иль: «ели блины».
Но и он – испугался того, вероятно, что я бы не мог перечислить
блюд, съеденных в Шахматове; Александра Андреевна передала впечатление Блока от первого вечера: С. Соловьеву (тот – мне).
– «Кто же он? И не пьет, и не ест!..» – про меня.
Пил и ел; но, измученный историей с Н***, утомленный упорнейшим теоретическим чтеньем последних недель, я, конечно, не выглядел «натуралистом»; но – волил сознания, мысли, отчетливости, прорабатывал убеждения так, как А. А. огород; кроме чувственных мускулов есть волевые.
Я жилистей был: в сухожилиях сила – не в мясе.
Потом: я – раздваивался; протянувшися к другу, меня обласкавшему, я затаил от него свое знанье о всей переписке прошедшего лета; под
черепом этого здоровяка, этой умницы, – чушь, меледа, о которой понятия даже не может составить он, с детства испорченный тем, что считался родными себя уже сделавшим Гёте, которого «пик» принимается
за прорицанье; мелькало: «кто скажет, что здесь от здоровья, а что
от спесивости» (переделывая в этом месте свои воспоминания, напечатанные в «Эпопее» в 1922 году, я включаю ряд реальных штрихов, неу-
376
НАЧАЛО ВЕКА
добных к опубликованию в момент кончины поэта, когда мы, его любившие, были охвачены романтикой поминовения; теперь, через 10 лет
после смерти, можно о многом говорить спокойней, реалистичней).
Дружба с поэтом – была мне опорою: в том смысле, что всякая
личная дружба – опора; но сквозь нее – суетливое, мышью скребущееся за порогом сознания знанье о полном идейном банкротстве, подкрадывающемся к Александру Блоку, так сказать, со спины; и я переживал раздвоение: тема «зари» стала только «жаргоном» меж мной
и поэтом, метафорой, теряющей реальный смысл, – вот что удручало
меня и делало тем, кто казался Блоку не пьющим и не ядущим; трудно
жить в тесной обуви; тесно мне было без «пира сознания»; Метнер
меня пировать приучил; так недавно, ободранный жизнью, я прикосновением к Метнеру, к его культурным интересам, почувствовал себя
рыбой в воде; здесь же, в Шахматове, где все пышнело природою чувственно-ласковой, где мне было так тепло, комфортабельно с Блоками, – половина меня самого почувствовала себя вдруг без воздуха,
в смертельной тоске; точно я за два года пережил всю глубину разногласий, открывшихся вдруг между мной и поэтом уже в 1906 году.
Отсюда и «дерг», без возможности начистоту объясниться; я понял, что в Блоке есть и литературная культура, и вкус; а вот высшей
культуры, расширенности сознания в стиле Гёте, многообразия
устремлений в нем не было! И оттого-то: в кажущейся широкости его
была суженность интересов: слишком многое, чем мы с Метнером волновались всерьез, было ему непонятно и чуждо.
Себя объясняю словами Чайковского, ибо они отражают, что я испытал, что едва ликвидировал, что становилось изнанкою мизантропической во всех «филиях» моих: «Не умею быть самим собой… Как только я не один, а с людьми… новыми, то вступаю в роль любезного, кроткого, скромного и притом будто бы крайне обрадованного новым
знакомством человека, инстинктивно стремясь… очаровать, что
по большей части удается, но ценой крайнего напряжения, соединенного с отвращением к своему ломанию».
Я ж был искренен – одною второю сознанья ища дружбы с Блоком и соединялся с ним в посиденьи без слов; а другою второй примеряя оценку романтиков, данную Метнером, – к Блоку, критически перебирая в уме его пышно таимые «культы», к которым ни я, ни Сере-
377
Андрей БЕЛЫЙ
жа еще не могли прикоснуться, чтоб опытно, внятно понять, – понять
в формуле, что – аллегория зорь, что от… розового капота, в котором
сидит Любовь Дмитриевна, что она «облеклась», что ее «облекли», это
сказывалось в ее позе актерственной, к нам обращенной с – «неспроста»; Блок матери пишет, что «Анна Николаевна считает себя воплощением… Души Мира… Она хочет играть в Петербурге ту же роль, что
Люба в Москве». Как, как, как?!
Мне запомнилось, как он за чаем сидел, накрывая стаканом рассеянно муху, внимал болтовне: о Москве, о Сереже, о Брюсове, Г. А. Рачинском, с чуть видной улыбкой и с носовым придыханием; перетопываясь, своим словом как бы снисходя к косолапости, что через год уже
раздражало меня, с жестковатою нотой по адресу «Грифа», А. Г. Коваленской; когда говорил «тетя Саша», то голос его становился глухим,
а когда говорил «тетя Соня», голос его становился певучим.
Мне трудно дать текст его слов: в наших трио, квартетах он был –
примечанием к тексту иль броской метафорою на полях им читаемой
книги, меняющей тексты; без текста Сережиного, моего, Александры
Андревны ретушь транспаранта, наложенного на рисунок, – невнятица!
Помню, – о Розанове:
– А Василий Васильевич… ххнн… С бороденкою… Знаешь ли, он –
шепелявит… Он – с ужасиком…
Смыслы – в жесте: покура, покива, качанья носка.
Провоцировал к играм с фамилиями, чтобы выразить степень влияния Брюсова; вышло, как помнится: Брюсов, иль «брю» «сов», вливается в нас, изменяет поэзии наши: от «Блока» – лишь «ка» оставалось;
он делался – «Брюк» («брю» – влияние Брюсова); «Белый» же делался – «Бесов» («-сов» – действие Брюсова).
В шаржах, в пародиях неподражаем он был, нога на ногу, рука
на свесе, – другою рукой, со стаканом, жужжащую муху накрыл; рот
смешливый, открытый; спокоен и нем. «Передать шутливый тон… Блока… почти невозможно. Дело было… не в словах, в тех шаловливых жестах и минах, к которым он прибегал вместо речи» («О Блоке». Сборник литер, исслед. Ассоциации Ц. Д. Р. П. Изд. «Никитинские субботники». М. Бекетова: «Веселость и юмор Блока»).
Так: слушая мой пересказ одной встречи и вспомнив мои же слова,
что мне слышится в каждом почти окончанье на «ак» (кулак иль дур-
378
НАЧАЛО ВЕКА
ак) звуковое подобие танца козлов, он на чей-то вскрик «как», стряхнув пепел, повесивши ногу на ногу, сказал с мрачной сухостью:
– Да и не «как»: просто – «ак»!»
Соловьев, мальчик взрывчатый, вспыхивал, точно склад пороха; ми-
мика Блока его поджигала, как спичку.
Порою Блок делался ласковым, нежным, – без слов: разговора как
не было: он становился журчаньем; слова, как кристаллы, текли, испаряясь в ландшафте кучевых облаков, изменяющих форму; а смысл становился – текучим: внесмыслием; сколько на эту текучесть ругался: «Бессмыслица!» Сколько раз сам отдавался, взвивая словесные радуги, точно
фонтан, у которого Блоки сидели; Л. Д. отвечала мне вспыхами глаз, кроя
плечи платком; Блок внимал, как кот, у которого чешут за ухом.
Представить текст Блока – прочесть Эккерманову запись: слов
Гёте; она – граммофон; оба тома, без третьего, записи Гётевых жестов, – мертвы.
В отношении Блока я быть не хотел Эккерманом: отказываюсь
приводить разговоры, которые в Шахматове обнимали десятки часов;
только миги запоминались.
Блоки ведут к флигельку, сквозь шиповник; А. А., зацепяся за ветку,
срывает пурпурный цветок; и с насмешкой, как бы приглашая к чемуто хорошему, мне подает; иль, прервав разговор, своим медленным
шагом, с насмешкой подходит, как бы приглашая к хорошему очень,
ведет в уголок: «Пойдем, Боря!» Стоит, потаптываясь, приближаясь
глазами: «Все – так… Ничего, знаешь ли!» И приводит обратно.
День первый – болтня; обед: два правоведа, любезно отвесив поклоны, прощелкали, сели, прямые, как струнки; и передавали тарелки – подчеркнуто чопорно; София Андреевна, держася отдельно, невнятными жестами губ говорила с испуганным, глухонемым третьим
сыном, Феролем; сидел песик Крабб; Александра Андревна и Мария
Андревна держалися парочкой; после обеда ушли Пиоттухи.
– Они – позитивисты, – нам Блок объясняет, – не мешают: являются… А про себя презирают… Но будут любезны.
Так, предупредив о черте, отделяющей оба семейства, живущие
под одной кровлей, повел сквозь поляну в обстание топких и мшистых
лесов с голубыми болотными окнами; розовое, золотистое небо сияло
над горкой; Л. Д. показала рукою на розовое:
379
Андрей БЕЛЫЙ
– Там – жила я!
За горкою – Боблово, где – Менделеевы. А. С. Петровский – под
локоть:
– Вот поза!
В «роль» вставилась? Нет, – «императорский» тон этой пары нас интриговал; и Петровский отметил подчерк, подаваемый нам интонацией:
в жизни А. А. и Л. Д. есть какое-то «не тронь меня», о котором помигивают и подмаргивают. – «Да скажите же?» Как бы не так! Как «энигм»: де
и Люба, и Саша – особенные; и мы прибегали к уловкам: при помощи
сверл и стамесок (коварных вопросов) взломать запертой сей комод:
с драгоценностями: что, в самом деле, – невнятица, идеология, секта,
шутливость, застенчивость? Этот молчок с интонацией, с позой Л. Д.,
впрочем, детской, отметил Петровский, признавшися вечером:
– «Я понимаю теперь, что Сережа и вы пристаете к ним».
Впрочем, он был очарован хозяевами; став резвящимся мальчиком, в кэпи, нашлепанном на голове, был бодр и общителен. Блок нас
провел в нашу комнату: в верхней надстройке, с окном полукруглым
(над крышей террасы); до света возились мы: сон убежал; пересказывали впечатления дня.
Бирюзово-зеленое небо златело краями смуглеющих тучек; восток
трепыхался мгновенной зарницею.
ТИХАЯ ЖИЗНЬ
Просыпались с ленцою часам к девяти; опускались часам к десяти;
пили кофе со сливками при Александре Андреевне; не раз я ловил
на себе ее острый, меня наблюдающий взгляд с «растолкуйте»; что, собственно? Не понимала, как мы, она, видно, «не только» поэзию, предпочитая, чтоб «Люба» была не «Прекрасной Дамой», – женою, а тут что-то
малопонятное от метафизики, с ссылками на ряд цитат; на цитатах
не женятся; их вырезают и вклеивают (Блок любил вырезать из журналов картинки, их вклеивая); метафизика – физика Меты? Так, что ли?
Писалось же: «жизнь пролью в… крик» (о чем?); или: «мне в сердце вонзили красноватый уголь пророка»; меня упрекал, что в статье своей
380
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]