Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары

том и Знаменкой: черт знает что выходило, приняв во внимание, что Н*** подавала ему материал для романа и своею персоною, и фанта­стикой своих вымыслов обо мне и наших отношениях; вполне понят­но его тогдашнее любопытство ко мне как художника-романиста; и вместе с тем понятна все растущая ко мне ненависть как к вообра­жаемому противнику в чисто личной трагедии: Н*** со свойственным истеричкам талантом делала все, чтобы его раздразнить; и с тем же та­лантом она делала все, чтобы мне нарисовать образ Брюсова в самом непривлекательном виде; она представляла себя объектом его гипно­тических пассов; став между мною и Брюсовым, спутавши все карты меж нами, сама она запуталась вчетверо; и результатом этой путаницы явился морфий, к которому стала она – увы! – прибегать с той поры.

Вспоминая ужасную полосу своих отношений с поэтом, забегая в бу­дущие года, я должен сказать: и ненавидя временами меня, он делал все возможное, чтобы преодолеть свою «ненависть», сам зная, что нена­висть – временный дурман; человеческий облик сквозь все «черные кош­ки» великолепно порой в нем побеждал; и я видел блеск его ясных до ос­лепительности, исстрадавшихся глаз, на меня обращенных; одну руку он как бы заносил надо мной; другою точно от себя же оберегал меня.

При встречах в гостях он с таинственною интимностью подсажи­вался ко мне, отзывал в теневой уголок, усаживал рядом; и начинал го­ворить преувеличенные комплименты; вдруг, сквозь них, больно вса­живал он, точно рапиру, подкалывая – «дьявольским» афоризмом или пугая намеком, что этот подкол может стать… и боем: на рапирах.

Ее бреды (обо мне и о Брюсове) длились до лета 1907; весною 1907 года читал я публичную лекцию; Н*** появилась под кафедрою с револьвериком в муфте; пришла ей фантазия, иль рецидив, в меня выстрелить; но, побежденная лекцией, вдруг свой гнев обернула на… Брюсова (?!) (вновь рецидив); в перерыве, став рядом с ним (он же до­казывал Эллису что-то), закрытая, к счастью, своими друзьями от пу­блики, она выхватила револьвер, целясь в Брюсова; не растерялся он, тотчас твердо схватил ее за руку, чтобы эту «игрушку опасную», вы­рвавши, спрятать себе в карман; Кобылинский увез Н*** домой, про­возясь с ней весь вечер, а Брюсов, спокойно войдя ко мне в лектор­скую, дружелюбно касался тем лекции.

Так он собою владел!

Осенью 1904 года углубилась трагедия между мною и Валерием Брюсовым максимально; трагедия же с Н*** углубилась для меня уже к весне 1904 года.

Заплакавший – я, самозванец, «Орфей», увидавший себя: в колпа-

Десятого января 1904 года в морозный, пылающий день – разда­ется звонок: меня спрашивают; выхожу я, и вижу: нарядная дама вы­ходит из меха; высокий студент, сняв пальто, его вешает, стиснув в руке рукавицы молочного цвета; фуражка лежит.

– Борис Николаевич?

Поцеловались.

Но образ, который во мне возникал от стихов, – был иной: роста малого, с бледно-болезненным, очень тяжелым лицом, с небольшими ногами, в одежде не сшитой отлично, вперенный всегда в горизонт беспокоящим фосфором глаз; и – с зачесанными волосами; таким вставал Блок из раздумий:

Лед стал ломаться; все же: Блок – меланхолик; а я был сангвиник; обоим пришлось-таки много таиться от окружавших; он чужд был: студенчеству, отчиму, родственникам, Менделеевым, плотной военной среде, средь которой он жил (жил – в казармах); он испытывал частый испуг пред бестактностью; а к суесловию – просто питал отвращенье, которое он закрывал стилем очень «хорошего тона»; скажу я подоби­ем: анапестичный в интимном, он облекся в сюртук свой, как в ямб.

Ямбом я не владел, выявляя себя в амфибрахии: в чередованьи пре­рывистом очень коротеньких строчек; мой стиль выявленья – сумяти­ца нервная очень на людях: при тихости внутренней; внутренне бур­ный, – на людях тишел он.

С Блоками стало проще, теплее: Сережа, троюродный брат А. А., ближайший мой друг, ликвидировал официальности, перелетая по те­мам, кидаясь словами, руками, предметами; то темпераментно вска­кивал, вздернувши брови, сутулые плечи, качался над чайным столом, руку ставя углом; тыкал в воздух двуперстием; и с тарарахами падал; и – перетопатывал, весь исходя громким хохотом; в нем было что-то пленительное: еще мальчик, а – муж в бурях жизни: без всякой опоры; рой родственников – только куль тяготевший, – на детских плечах; а Рачинский, его опекун, с жаром, с пылом, с огромной сердечностью, уподоблялся налету растрепывавшей, распекающей бури; он сам взы­вал к опекунам.

Блок, Соловьев и Петровский мне виделись трио испытаннейших остряков; мой «лирический» стиль (не до шуток мне было в те дни) как надрывная трещина: в вечер забав; Александр Александрович Блок озорным разведением рук незлобиво вышучивал вымученность моей лирики; после умел представлять он, как просят читать меня; я же, конфузясь, – отнекиваюсь; говорят, – пародировал великолепно: при мне – ни за что. А я карикатурил в лицо ему, в Шахматове, хищно схватывая карандаш и трясяся от жадности, целился взглядом в зао­стренный нос его иль в лицо «репой» Л. Д., чтоб на смятом клочке бы­стро зарисовать едкий гротеск: Александр Александрович с идиотиче­ским видом возводит жену на престол Анны Шмидт, ее свергнув с пре­стола; Рачинский же, я, Соловьев, его «бабинька» в чепчике, в черной косынке, – кто падая в обморок, кто вознесясь, идиотски приветству­ют «императрицу».

Сережа, меня провоцируя, все подносил к этим шуточным ужасам, как на гигантских шагах; от себя не шутил я, но вспыхивал часто от злого острячества Гиппиус, от «мастодонтов» Сережиного, как гром, хохота.

ким, сражающим словом бил наповал; раз он выразил разность меж нами коротенькой фразою:

– Не обещал!

Улыбнуться Аничкову; с ним отобедать; потом в «Дневнике» при­строчить: «Идиот»: со всей искренностью! Не откликнешься на смыс­лы темные, будешь сегодня – «дурак»; а откликнешься, будешь – наза­втра «дурак», потому, что два смысла, темнотный и ясный, перекувыр­кнутся за год.