Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трилогия. Ч.II. Начало века. Мемуары
.pdf
НАЧАЛО ВЕКА
В кои веки ходил я попреть со «средовцами»: с «середняками» –
верней; они, пудрясь слегка модернизмом, держались позиции «Знания» до появления «Шиповника» (книгоиздательство «Шиповник»,
основанное Копельманом и Гржебиным, рекламировало Леонида Андреева), силившегося сплотить вокруг Андреева литературную «среднюю» всех направлений.
«Среда» мне запомнилась мягкими литературными спорами; я,
приглашенный «чужак», объяснял «середовцам» свои убеждения; прения переносились на ужин; застрельщик их – С. С. Голоушев; участник – не глупый, тактичный Алексей Евгеньич Грузинский. Голоушев
вставал на дыбы, перетряхивая серой гривой волос, точно конь; и, показывая статность, рост, громкий голос трибуна, гремел:
– Символисты – фанатики и отвлеченники; ломятся просто в открытые двери; и мы тоже защищаем художество: к чему эта полемика?
Я же доказывал: двери – иллюзия; смешивают бытовизм, «натюрморт», с реализмом действительным; мы, «символисты», не против реальности, а – против условности натуралистического штампа.
Грузинский тоже в беседу вступал, силясь определить по-своему
символизм; а Борис Константинович Зайцев мастито потряхивал своей узкой и русой бородкой; и всем видом доказывал нам: Леонид Николаевич прав – в том и том-то; Борис Николаевич – прав в том и томто; Иван Алексеевич Бунин прав – в том-то; и – всегда выходило: Борис Константинович, сняв сливки с нас, сочетает своей персоной все
истинно новое с истинно вечным; последнее, впрочем, домалчивал
он – встряхами иконописного профиля.
– С вами приятно поспорить, – смеялся мне Грузинский, садясь
со мной рядом за ужином.
Чисто товарищеская атмосфера кружка растворяла все острости;
было приятно, но – рыхло: за ужином и за стаканом вина; милый, тихий, сердечный Иван Белоусов; пофыркивал злым ежиком только Чириков, – в галстучке своем белом, мотаяся прядью волос и сверкая
ехидно очками; он слушал с большим протестом меня, меж Грузинским и С. Голоушевым свое жало просовывая; тут же сидели: художник Первухин, художник Российский, горбатенький, небесталанный
писатель Кожевников (с явною склонностью к нам, символистам),
очень корректный, высокий, красивый шатен, Н. Д. Телешев; тут же
411
Андрей БЕЛЫЙ
всегда добрил Ю. А. Бунин, или «тетя Юля» (так звали его), брат писателя Бунина, который все меня упрекал в отвлеченности.
– Вы посмотрите, – вскричал он раз в кружке, руку свою бросив
прямо в тарелку мою, – вот, вот – к чему привела символиста его оторванность: не полоскайте же свой галстук в ботвинье, Борис Николаевич!
Я опустил глаз в тарелку, и, к ужасу, вижу, что мой шарфик купается в квасе.
– Вот вам и источник всей вашей «весовской» полемики: даже поесть не умеете!
«Поесть» – разве аргументация? С этим «поесть и запить свою
мысль» ведь и боролись мы; тогдашние «натуралисты» слишком себя
проедали в кружке.
Симпатичнее всех на этих собраниях мне казался С. С. Голоушев,
с которым я и дружил; живой, темпераментный, с искрой, – готов был
порою восстать на позиции собственные!
– Удивительно реалистично в «Возврате» описан у вас прогрессивный паралитик; я, врач, свидетельствую, что ваш Хандриков точно модель специальных клинических данных.
Стиль «Сред» – теплота, человечность, но – не идеология; вместо
последней – какое-то сплошное «нутро»; с этим плотным «нутром»
мы, сухие и злые «Весы», люто, принципиально боролись.
С Леонидом Андреевым я познакомился на «Среде», но собравшейся не у С. С. Голоушева, а – на квартире писателя; память об этой
встрече скудна, потому что Андреев стоит как в тумане: без мелких
штрихов живет в памяти, из тумана разве мигнет вздерг бровищи,
блеснет взгляд косящих, тяжелых, как воткнутых глаз, а все прочее –
тонет; портрет в память вписан манерой Карьера: т. е. туман, из которого лишь видится глаз да проостренный нос; если же ближе вглядеться, Андреев «орловец», и – только; «орловцев» таких встретишь сотнями; город Орел ими очень богат.
«Середовцы» – упорные бытовики; Леонид Николаевич встает
среди них как безбытный в раздрызганной «бытице»; точно с явленьем
его за столом электричество гасло; он точно сидел во тьме; вдруг –
вспышка магния: жест молниеносной отчетливости; и снова – тьма;
в ней мне бездарно погашены встречи с Андреевым; осталась лишь
странность всех жестов; ненужность их; так во вспыхе молнии прохо-
412
НАЧАЛО ВЕКА
жий над лужей с воздетой ногой вырезан в памяти; где, почему, в каком смысле – отсутствует; просто динамика мига, оторванная от их
цепи, став статикой, дико бессмыслит: из «вечности».
Итак, Леонид Николаевич мне вспыхивает на момент, мне блеснув, меня поразив и приблизившись ко мне невероятно, но – беспроко, чтоб снова погаснуть.
Я помню его посредине пустой, освещенной, квадратной просторнейшей комнаты: его квартиры на Пресне; тут только что спорили, выбежав скопом: пить чай; двойки-тройки пустых, глупых стульев друг
к другу точно кидаются, споря; а спорщики, на них сидевшие, выбежали; и уже закусывают себе за стеной: там – гул, гам (то, вероятно, Грузинский, Тимковский, Иван Белоусов и Чириков), в комнате же,
странно пустой, тяжелея, как валится, полуобняв Б. К. Зайцева, грузный, большой, большелобый, чернявый и бледный Андреев, поставивши ногу на стул; электрический свет освещает сапог лакированный;
его штанина, широкая, синяя, спрятана в голенище; Борис Константинович Зайцев гнется под локтем, «мастито» бодрясь (а – не выходит);
он – в сереньком, светленьком: «зайчик» испуганный! А Леонид Николаевич, ногу со стула не сняв, повернулся, прищурясь, ко мне и – разглядывает меня своими черными глазами; белость щек, прядь волос,
черных, падает к острому носу; знакомая мне по портретам бородка,
портрет ближе к жизни, чем эта фигура «орловца»; таких очень много
в Орле; разве – взгляд из-за носа; таких – очень мало!
Все – как вспышка!
Так мы встретились; что говорили – не помню; какое-нибудь «мне
приятно» (не очень); пустой разговор! В память врезан, как нож из тумана, лишь взгляд с тихим под-мигом мне, со вздергом бровищи,
как бы говорящей:
«Ты, брат, не увёртывайся; дело вовсе не в том, что „приятно“,
а в том, что за всяким „приятно“ таится – пренеприятное; ты мне
покажи-ка себя перед зеркалом в комнате, где никого нет» – так сказал мне его неморгающий взор точно скошенного, с острым носом
лица, с прядкой черных волос, упадающих к носу, как бы из бессонницы выкинутый неприлично наружу, при первом нашем свидании:
– Литературные партии, мнения нас друг о друге, – какой это
вздор! Партий – нет; одна партия, каждому: гибель во мраке.
413
Андрей БЕЛЫЙ
Так, грузной фигурой вдавленный в быт, он лишь взором внебытным
вполне ужасался случившемуся; в чрезмерности своего перепуга казался
неискренним; точно позировал перед портретом: «Андреев – в тумане,
над своей бездной». И все то, точно вспышка, живет в моей памяти.
И тотчас же:
– Идемте-ка, Борис Николаевич, – и, взявши под руку, он вел меня
в густо набитую комнату, мимо пустующих стульев – высокий, дородный, закинув свой профиль, казавшийся гордым, в рубашке из черного
бархата, стянутой туго серебряным поясом (явный живот), в сочетании дикости с нежным касаньем рукою руки, с деликатностью преувеличенной, с выпятом грубости, чисто наружной; меня поразило: точно где-то уже встречались мы, и – точно во сне это было.
Он был со мною весь вечер ласковым, гостеприимным хозяином,
силясь своих гостей усадить, напоить, накормить, разговор меж ними
наладить; в усилии этом казался немного смешным, неестественным,
как на ходулях: со скрипом порою пустым; и мне казалось: что все, что
он делает, – делает перед собою самим, в пустой комнате, в круге зеркал; Голоушев, Грузинский, Тимковский – лишь замути зеркала,
то бестолковье, которое тряпкой стирают; когда наливал нам в стаканы вино он, то мне казалося, что из пустого в порожнее переливает он:
впоследствии все это вскрикнуло мне, когда «Жизнь Человека» читал;
мне казалось, что я представление его «Жизни» увидел при первом
уже свидании с ним; тогда же казалось, что он, – доктор Керженцев
(герой «Мысли»), – встанет сейчас на карачки перед нами и в черную
бездну, не в дверь, – побежит; сам же я написал, что «все… кончено для
человека, севшего на пол» («Симфония»).
Была в этот вечер меж нами как бы перекличка без слов, о которой
сказать разве можно словами А. Блока: «Воспоминания мои… лишены
фактического содержания… Леонид Андреев… знал, что существует такой Александр Блок, с которым где-то, как-то… надо встретиться»; «…
ближе были ему… символисты, в частности Андрей Белый и я, о чем он
мне говорил не раз». Эту близость сквозь нас разделявшие литературные партии чувствовал я, когда стал в глупых стульях, перед сапогом,
закачавшимся, как-то нелепо поставленным на стул, когда точно валился Андреев в плечи Б. Зайцева, одною рукою его обняв и другою рукой покоясь на вздернутом синем колене, как будто из тьмы в неиз-
414
НАЧАЛО ВЕКА
вестном пространстве шагал он над лужей во тьму; и вспых молнии
вырезал мне этот жест в странной статике позы, изваянной в вечность.
Таким встал Андреев при первом свидании.
Я просидел у него часов пять; он был очень внимательным. Как говорили, о чем говорили и кто в разговоре участвовал? Все это стерто,
как тряпкою мел.
И прошло – два года.
Раз, в пылающем солнце, у дома Чулкова, где жил доктор Добров,
приятель Андреева, я шел к одной барышне, проживавшей в квартире
у Доброва; и чуть лоб не разбил мне распах двери; в арбатское в пекло
какой-то, как будто упав, пырнул в бок меня велосипедом, бросаясь
из тьмы; смотрю: плотный мужчина, в свисающей, мятой, как помнится мне, чесучовой рубашке, вцепившись одной рукою в машину, с высокого лба отирал испарину; кажется, он был без шапки; толчок между
нами заставил нас бросить друг в друга весьма неприязненный взгляд;
мне мелькнуло:
«Мужлан: куда прет?»
«Куда лезет?» – мелькнуло, наверное, в нем все же мы принялись
извиняться.
Вдруг оба откинулись, в голос воскликнувши:
– Вы, Леонид Николаевич? Без бороды?
– С бородой вы, – Борис Николаевич?
Бороду сбрив, он был в усах; я же не брился два месяца; и мы – рассмеялись; и что-то хорошее, теплое, доброе, точно дыхание близости,
вспыхнуло в нас: в простоватых словах, что судьба не велит нам встречаться, а – надо бы; молодо как-то тряхнув волосами, он ловко вскочил
на машину; и – был таков.
Выскок из тьмы – вспышка магния снова.
Скоро мы встретились: в той же квартире, у доктора Доброва; Андреев собирался переезжать в Петербург, меня долго расспрашивал
об А. М. Ремизове и о Блоке, с которым он только что встретился; с Блоком я был тогда – на ножах; зная это, он точно нарочно меня на него
поворачивал, пристально вглядываясь и точно изучая мои слова о Блоке; мы пошли от стола, точно выдернувшись из беседы (кто был за столом, я просто забыл), ставши в тень; что-то высказал мне он, выскакивая из-за стола и занавес приподымая над всей ситуацией нашего глу-
415
Андрей БЕЛЫЙ
пого быта, в котором Борис, Леонид Николаевичи занимают
не то положение друг относительно друга, какое должны бы занять:
повторяю, что так отдалось мне; а что сказано было – опять не помню.
Пожалуй, и помню: не фразу, а среднюю часть ее, без окончания
и без начала:
– Как странно!
Опять – только выхват двух слов из их цепи; но выхват, как магниев свет, потому что он мне подмигнул на свое «как странно»; и смысл
слова «странно» – страннел.
Этой осенью из Петербурга он появлялся в Москве; он был в зените известности, сопровождаемый роем людей, меня резко ругавших
в газетах; порой он хотел из-за этого роя – ко мне просунуться; я ж
в этом рое – ежился; и – отходил от него; а его – от меня отволакивали; он бросал через головы как бы грустный, сочувственный взгляд, мимолетом помигивавший, как зарница.
Запомнилось: фойэ Художественного театра; я чувствую мягкую
руку, положенную на плечо; я – повертываюсь: Леонид Николаевич
ласково мне улыбается; обнял за талию, отвел к стене; покурили в согласном молчании; на рты разевали на нас (на него!); и я – убежал
от него. Скоро, встретясь опять (где – не помню), мы попали с ним
вместе на «Бранда» (он мне лишний билет предложил); восхищался
игрою Качалова он; в толпах мы говорили с ним в антрактах об Ибсене; он, взявши под руку, мягко ступая в сине-серых коврах, склонил
нос; перетряхивал прядкою; и разговор соскользнул просто к жизненной драме; я жаловался на разбитые нервы, на мельки людей; он косился со вздохом:
– Борис Николаевич, перемудрили вы: я книги бы у вас отобрал да
увез бы в Финляндию вас; сунул бы вам удочку в руки.
Так пять актов сидели мы рядом: в потушенном свете; и пять актов
молчали под Ибсеном, так говорившим ему, да и мне; после этого
(судьба, как нарочно, вставляла молчание в нас) захотелось мне услышать и слова его, а не подмиг: вздергом бровищи; и я явился в «Лоскутную», где он временно жил; мы – затворились вдвоем; я пространно
ему говорил о том, что волновало меня в его творчестве; он – слушал
внимательно; видя, что я от мигрени страдаю, он вдруг сердобольно засуетился, отыскивая мне порошок от мигрени; но затащил – в ресто-
416
НАЧАЛО ВЕКА
ран: вместе обедать; и вдруг возбужденно за рыбой принялся рассказывать он наперерез разговору: де старая дева явилась к врачу с объяснением, что потеряла невинность, – случайно, а доктор ее уверял-де,
что кажется ей это; она потребовала, чтобы доктор свидетельство дал,
объясняющее этот случай несчастный; меня удивляло волнение, мимика, нервность, с которой единственный случай коснуться друг друга
словами Л. Н. превратил в разговор об утрате невинности; я поспешил
удалиться, чтобы успокоить свою мигрень: в этот вечер читал я публичную лекцию; и мне показалось, что Андреев – ужасный чудак.
Скоро передали с ужимочками – те, чья функция сплетничать, –
слова Леонида Андреева о нашей встрече в «Лоскутной»:
– Ко мне приходил Андрей Белый; доказывал жарко, а я не по-
нял ни слова.
Подумалось, что он ломается перед газетчиками, подавая им повод
к плакату: «Андреев и Белый»; я знал, что «не понял» – гримаса; сам он
признавался А. Блоку впоследствии, когда я сознательно избегал его,
что мы – близки друг другу.
Редакция «Утра России» меня пригласила однажды Андреева сопровождать к Льву Толстому; но я наотрез отказался, Андреева избегая. Но, попав в Петербург, видясь с Блоком, я касался Андреева; мы
устанавливали, что какая-то близость меж нами троими действительно – есть; это было – на «Балаганчике» Блока: у стойки буфетной; мне
помнился Блок: сюртук – с тонкой талией; локоть – на стойке; а нос –
наклоненный в коньяк:
– Знаешь, «Жизнь Человека»… Хн… Выпьем?
И мы говорили о музыке Саца к андреевской драме; крикливые,
хриплые, талантливо задребезжавшие во всех московских квартирочках
ноточки; была в эти дни – тьма реакции: всюду «свеча» догорала в те
дни; что-то падало, падало мокрыми хлопьями; точно хотел пробудиться
петух; не раздался; и все замирало бессильно; Андреев ходил точно в маске; писал свои «Черные маски»; и – странно: последняя наша встреча –
под маскою. Это был маскарад у художника Юона: на святках; я, закутанный в красное шелковое домино, вызывал удивление:
– Кто такой?
Явился Андреев среди масок, торжественный, бледный, высокий,
серьезный, нес профиль свой; он так пристально вглядывался в маска-
417
Андрей БЕЛЫЙ
радные позы; и впервые казался естественным; точно ходил среди масок в своем сббственном быте.
А когда сняли маски, то я, войдя в роль («некто в красном»), все
еще дурачился и интриговал, своей маски не сняв, и, пробираясь торжественно и угрожающе в шепотах: «кто это, кто?», Поляков и мадам
Балтрушайтис, прижавши к стене, приставали ко мне:
– Зачем не снимаете вы маски? Кто ж вы такой?
За моею спиной раздался спокойный, отчетливый голос:
– Это – Борис Николаевич.
Быстро оглядываюсь: Леонид Николаевич; и – Поляков ему:
– Вовсе же не он!
Леонид Николаевич лишь мне подмигнул с тем подрогом бровищи, с которым он встретил меня в первый раз на квартире: с сочувственно-грустным, как бы вопрошающим; миг – и спокойный, застылый, тяжелый свой профиль понес от меня, точно маску средь масок.
Я больше не видел его.
Так последняя встреча – вспых тьмы, как и первая; вспых, помигавши, погаснул в пустом разговоре меж нами; он, выйдя из тьмы,
в тьму ушел от меня; мои встречи с Андреевым – несоответствие меж
оформлением и смыслом: какой-то разрыв, – ненормальный, ненужный, – в период, когда разрывалась душа и вопрос возникал:
– Жить или – не жить?
Тогда в бездну реакции, в сумерки сальных, коптящих, огарочных
«Саниных», криков похабных из «Вены» (петербургский ресторан, посещавшийся писателями), в вой мороков о кошкодавах-писателях
(малопроверенные слухи о том, как компания пьяных писателей затаскивала кошек и вешала-де их), о странных оргиях, будто бы бывших
на «башне» Иванова, – падало, падало, падало – сердце!
«ВЕСЫ-СКОРПИОН»
Кружок «Арго» – словесный запой; Кант – учеба; «Свободная совесть» – популяризация; ну, а «Весы» – трудовая повинность: кование
лозунгов литературной платформы; кругом было вязко, нечетко; в «Весах» была ясность, заостр литературоведческой линии, предосудитель-
418
НАЧАЛО ВЕКА
ной многим; но было измерено, взвешено, кого, за что, как – хвалить
или – бить; здесь несли караул: часовой – под ружьем; пушка – наведена; снаряд – вставлен.
«Весы-Скорпион» – близнецы: «Весы» только этап «Скорпиона»,
в котором «весовцы» – я, Эллис, Борис Садовской, Соловьев (под командою Брюсова) – были в контакте с С. А. Поляковым, Семеновым,
Брюсовым и Балтрушайтисом как «скорпионами». До 1900 года в Москве совсем не считалися с Ибсеном, Стриндбергом, Уитменом, Гамсуном и Метерлинком. Верхарн пребывал в неизвестности; Чехов считался сомнительным; Горький – предел понимания. А к десятому году
на полках – собранье томов: О. Уайльда, д’Аннунцио, Ибсена, Стриндберга, С. Пшибышевского и Гофмансталя; уже читали Верхарна, Бодлера, Верлена, Ван-Лерберга, Брюсова, Блока, Бальмонта; зачитывались
Сологубом; уже заговаривали о Корбьере, Жилкэне, Аркосе, Гурмоне,
Ренье, Дюамеле, Стефане Георге и Лилиенкроне; выявились подчеркнутые интересы к поэзии Пушкина, Тютчева и Боратынского; даже
Ронсары, Раканы, Малербы, поэты старинные Франции, переживались
по-новому вовсе.
Исчезли с полок – Мачтеты, Потапенки, Шеллеры, Альбовы и Станюковичи с Коринфскими, Фругами, Льдовыми; не проливали уже
слез над Элизой Ожешко; и не увлекались «характером» Вернера.
Произошел сворот оси!
К исходу столетия сел на обложки печатаемых «дикарей». «Скорпион», хвост задрав предложеньем читать Кнута Гамсуна в тонком, лежавшем в пылях переводе С. А. Полякова («Пана», «Сьесту» – прочли
по дешевкам поздней на шесть лет); стервенились на задранный хвост
«Скорпиона», протянутый, как указательный палец, к фаланге имен,
почитаемых ныне (Уитмен, Верхарн, Дюамель, Гамсун), но неизвестных еще Стороженко (Брандесы потом их представили, в качестве
«новых талантов»); пока ж называли К. Гамсуна: «пьяный дикарь»
(«Русское слово» в 1900 или 1899 г.). Надо было б хвалить «Скорпион»,
что он зорок; а – мстили ему: за свой подтираемый плев; «идиот и дикарь», «не лишенный таланта дикарь», «мощно-дикий талант», – курбет с Гамсуном; то же – с Верхарном, с Аркосом, со Стриндбергом,
с роем имен, выдвигаемых с первой страницы «Весов»; сплагиировав
вкус, чтобы скрыть плагиаты, плевали теперь на «скорпионов».
419
Андрей БЕЛЫЙ
О, последующие брани по адресу имажинистов или футуристов –
журчание струй! Допотопные старики перемазывались из «Кареева»
и «Стороженки» в сплошных «Маяковских», чтоб отмстить нам за то,
что мы, а не они подняли на знамя Верхарнов, Уитменов, Гамсунов,
которых они оплевали в свое время; надев рубашки ребяческие, голопузые старцы помчались вприпрыжку… за Хлебниковым: «И я тоже!»
Но факт – оставался; а – именно: свороты вкуса сплелись с оплеухой
по чьим-то ланитам; был сломан хребет «истин» Пыпина, после чего появилась и бескорыстная критика: просто повидло какое-то приготовлял
Айхенвальд; а «Весы», подытожив свою шестилетку, закрылись: весовский товар под полой продавался теперь везде: и на «браво, Верхарн»
выходил и раскланивался, прижимая к груди пришивные «весовские»
руки, приятный весьма… «силуэт» Айхенвальда.
Такого упорного литературного боя, как бой за решительный переворот в понимании методики стиля с буржуазной прессой, впоследствии не было: были только кокетливые карнавалы: стрелянья… цветами; довоенная пресса, нахохотавшись над символистами, вдруг проявила сравнительную покладистость по отношению к течениям,
из символизма исшедшим.
Нам некогда казалось, что стояла эскадра в девятьсот четвертом
году: броненосцы-журналы, газетные крейсера били по юркавшей
с минами лодке подводной; вдруг «Русская мысль» подняла белый флаг:
«Я сдаюсь»; а на мостик командный взошел В. Я. Брюсов, доселе –
«подводник». «Весы» – упразднились.
Шесть лет при боевых орудиях службу я нес с Садовским, Соловьевым; четыре – с Л. Л. Кобылинским; на капитанском мостике стоял
Брюсов; С. А. Поляков – при машинах; друг другу далекие – не расходились мы: самодисциплина. Бранили нас – Андреевы, Бунины, Зайцевы, Дымовы и Арцыбашевы; Блок и Иванов часто покряхтывали
на нас, и им влетело – за то, что хотели они царить в те минуты, когда
Брюсов, я – лишь трудовую повинность несли. Коль Иванову льстили
«чужие», он – маслился от удовольствия; а коли Брюсову льстили, он –
откусывал нос. В «Весах» не было строчки, написанной не специалистами; тут – корифей, тут – статист, тут – в венке, тут – в пылях,
с грязной тряпкой; «весовец» – таким был; Брюсов пыль обтирал, как
«Бакулин»; З. Гиппиус – как «Крайний»; Борис Садовской – в маске
420
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]