Три разговора с русскими. Об истине, любви, борьбе и мире

«Целое десятилетие Инесса Арманд занимала огромное ме сто в жизни человека, который был фанатиком идеи, способ ным отрешиться и отказаться от всего во имя целей, в которые он верил. Но она смогла затронуть какието глубокие, скры тые от всех струны интимных чувств революционера, почти пуританина. Он постоянно ощущал потребность общаться с ней, писать ей, говорить, видеть...»

Самой трудной задачей оказалось создать «роль» Достоев ского. Кажется, мне удалось представить Толстого и Ленина в виде цельных, понятных личностей. А Достоевский пред ставлялся мне какимто «доктором Джекилем — мистером Хайдом» Стивенсона. ДостоевкийДжекиль искренно, безу тешно страдал за детей, с которыми обращались жестоко. До стоевкийХайд походил на садиста, созданного им в «Запис ках из подполья», в жутком мистицизме Ницше, в расизме, шовинизме, юдофобстве, милитаризме... И над всем этим в во ображаемом им «неевклидовом» (как он себе представлял) «четырехмерном» пространстве царил Достоевскиймистик.

«Автор не только выступил в своем дебюте защитой «уни женных и оскорбленных», но также напал на рассказ Гоголя «Шинель» — гротескную сатиру о несчастной судьбе мелкого чиновника... Вместо сатиры выявляется трагедия... Взгляды автора подчеркнуты, когда его герой [Девушкин в «Бедных

ряет Гоголя за то, что тот ковырялся в несчастной жизни бед няка. Однако до «Шинели», Девушкин прочел «Гробовщика» Пушкина (тоже о несчастном «маленьком» человеке) и вос торженно хвалил Пушкина за его проницательность и точ ность. («Я сам мог бы написать такой рассказ о себе», — пишет Девушкин своей возлюбленной, которая послала ему «Повес ти Белкина».) Мне не верится, что, возмущаясь «Шинелью», Девушкин говорит голосом Достоевского. Скорее, сам Девуш кин реагирует на иронию в «Шинели», не сознавая, что там «смех сквозь слезы». Впрочем, если я ошибаюсь, то есть если Достоевский действительно порицал Гоголя за то, что тот буд то бы издевался над Акакием Акакиевичем, то это лишь под тверждает мое впечатление, что Достоевский был раздвоен ной личностью. Ведь он считал Гоголя одним из трех истин ных гениев России (наряду с Пушкиным и Ломоносовым).

Ярче всего эта раздвоенность выражена в «Двойнике», яв

ном подражании «Носу» Гоголя, и глубоко трагически выяв лена в Иване Карамазове и в Ставрогине (в «Бесах»). В своей попытке обрисовать Достоевского я воспользовался трагеди ей Ивана.

сделал небольшое «открытие», которое, возможно, заинтере сует знатоков Достоевского. В номере «Дневника писателя» «май— июнь 1877 года» Достоевский цитирует работу некоего Иоанна Лихтенбергера, «предсказавшего» в пятнадцатом ве ке подвиг какогото мощного орла, который появится на вос токе, возвратит Константинополь христианам, накажет жите лей «западных островов» в стране Девы (англичан?) и прине

«Предсказание» имеет явное отношение к «предназначен ной миссии России», вкорененной в идейный уклад Достоев ского. Издание предсказаний Лихтенбергера 1528 года наш лось в одной из чикагских библиотек. Я заказал и получил фо токопию. Там я нашел отдельные предложения или фразы «предсказания», разбросанные по разным страницам, причем не в том порядке, в котором «молодой ученый» представил «предсказание» Достоевскому. На основании этой находки я (разумеется, в своем воображении) сказал чтото язвительное Федору Михайловичу, что вызвало у него (в моем воображе нии) болезненный приступ. Вообще в течение всей встречи мне казалось, что Достоевский душевнобольной в медицин ском смысле этого слова. На основании этого предположения я отступил в первой главе о Достоевском от задуманного фор мата, согласно которому высказывания собеседников взяты большей частью из их работ. Впоследствии мне показалось, что эта глава (седьмая) оказалась неудачной, возможно, не справедливой к памяти человека, которого я иногда презираю, но большей частью глубоко уважаю (это проявление того же «русского» во мне). Все же я решил оставить седьмую главу как она есть. Ведь она, в конце концов, выражение моих мыс лей, рожденных в процессе работы над этой книгой, а сама ра бота (как сказано выше) — некоторым образом продолжение автобиографии. Удовольствуюсь извинением перед тенью Фе дора Михайловича.

2. Ориентация и конфронтация 22

3. Религия, наука и истина 48

4. Красота, наслаждение и плотская любовь 84

Часть II. Борец 191