Исследования инвалидности в России и за рубежом. Монография

Идеологические столкновения на фоне проблемы интерпрета­ции фактологического материала наполняют историю инва­лидности и историю безумия новой жизненной силой, которая породила ценное понимание работы учреждений и жизни паци­ентов. Однако сегодня существует небольшая группа исследо­вателей, которые занимаются проблемами развития, выходят за рамки столкновений и рассматривают опыт людей с мен­тальными особенностями за пределами стен лечебницы и вдали от взгляда врача.

. Однако как только историки начали искать источники, оказалось, что они изобиловали ссылками на ин­валидность и людей с ограниченными возможностями, в том числе с психическими отклонениями. Институциональные и правительственные документы, судебные протоколы, сред­ства массовой информации и другие культурные материалы, неправительственные исследования, опросы, трактаты, ре­лигиозные и философские труды – все это дало богатое пред­ставление о жизни людей с инвалидностью. То же самое ка­салось информационных бюллетеней, журналов, дневников, записных книжек и корреспонденции, подготовленных сами­ми инвалидами. Опубликованные и неопубликованные бро­шюры, автобиографии и мемуары предоставили еще больший доступ к внутренней жизни людей с ограниченными возмож­ностями и мирам, в которых они обитали. Когда это было воз­можно, устные истории еще больше способствовали изучению этого прошлого. Возможно, наиболее важно то, что историки инвалидности все чаще раскрывают важную роль, которую материальные объекты играют не только в повседневной жиз­ни людей с ограниченными возможностями, но также и в рас­сказывании своих историй. Открытие и тщательное изучение этих и других источников способствовали созданию историй различных нарушений, в том числе психических, которые, в свою очередь, побудили некоторых историков начать перео­смысливать свои подходы и методы.

ширения прав и возможностей инвалидов произошел беспреце­дентный подрыв экспертного авторитета социальной работы, обесценивание идеологически и ценностно значимых ее кон­цептов. Социальной работа как «служение» в обмен на призна­ние устраивала профессиональное сообщество, но не вписыва­лась в новую социальную модель инвалидности. Больнее всего такое положение дел ударило по низшим уровням социальной работы (микроуровень – индивидуальный уровень работы с клиентом, мезоуровень – работа с группами и сообществами). Макроуровень социальной работы проще всего трансформи­ровался под задачи социальной модели. Многочисленные пу­бликации, провозглашавшие новые цели и ценности социаль­ной политики и социальной работы, не вызывали сомнения ни у клиентов, ни у профессионалов социальных служб. Оценка и критика современного состояния социальной защиты и обе­спечения скорее направлены на коррекцию сложившейся си­стемы, чем на ее революционное изменение. На нижних же уровнях социальной работы все обстоит значительно сложнее. Работа с группами и сообществами потребовала ввести эколо­гический подход в практику помощи и заботы, развивать кос­венные методы воздействия на трудную жизненную ситуацию (просвещение, повышение инклюзивной культуры, работа со средой), что не вписывалось в теорию и практику традицион­ной социальной работы. И еще более сложно оказалось при­мирить «заботу», «уход» и «попечение» на микроуровне со­циальной работы. Сама суть социальной парадигмы отрицала индивидуальный подход в социальной работе, сложившейся еще во времена Мэри Ричмонд. Инвалидность – это не личная, а общественная проблема. Она порождена не только индивиду­альными характеристиками здоровья конкретно взятого чело­века, она порождение стереотипов общества, несовершенства его институтов, неспособности компенсировать те ограничения здоровья, которые есть у огромного количества граждан. Одна­ко если в теории Disability stadies не осталось места «уходу» и «заботе», то в практике социальной работы с инвалидностью потребности тела остались. Необходимость описания, оценки, трансляции технологий «ухода», «заботы», «помощи» требова­лось примирить с главенствующей парадигмой инвалидности.