Планетарный эволюционизм

ния и разума. Субъектно-объектные отношения являются фокусом проблемы объективности знания (а не стремится ли наука к конструированию социально приемлемых результатов, а не к достижению истины?), проблемы развития (в какой мере новое знание проистекает из истории, а в какой — оно возникает само по себе и само из себя; причем его связь с предыдущим «субъективируется», обретает свойства культурного контекста?), проблемы священных текстов (сохраняется ли предмет откровения в контексте разных культур и эпох?), проблемы логичности мысли. Научное мышление a priori предполагает природу как независимый объект исследования. Именно этот принцип науки яростно атакуют штурмовики виртуальности.

Естествознание Нового времени свидетельствует, что о науке можно говорить лишь в том случае, если признаются независимые от субъекта бытие, мир. Только эта аксиома делает возможными объективное знание, истину. Но в то же время ученые, философы, специалисты других областей знания неустанно твердят о том, что наука в XX в. радикально изменила (деформировала) саму субъектно-объектную реальность. Если же она сохранилась, то разговоры о революции в науке — это авантюра синицы, грозившей море поджечь. Если же эти отношения реально изменились, тогда науке пришел конец.

В. Гейзенберг полагал, что квантовая механика отказалась от объективного описания природы. Картезианское различение res cogitans и res extensa уже не может служить в современной науке принципом исследования. Наука перешагнула шлагбаум субъектно-объектного императива, зацепившись, правда, за его субъективный полюс. Теории утверждают наличие разных миров, в которых опредмечивается субъект, а объект в тех же мирах теряет свою предметность. Научное знание не соответствует чему-то в природе, а оно сконструировано из знаков. Достаточно изучить положение дел в лаборатории, чтобы понять науку, ибо достижение успеха, а не истины — вот скрытый перводвигатель ученых.

В итоге к концу ХХ в. возникает образ некой науки без науки. Глобальная субъективизация науки приводит к тому, что субъект перестает быть одним из двух полюсов познания, ему нечего познавать, кроме самого себя. Погружение научного знания в культуру, в социальные отношения, включение знания через прибор в технологию деформируют не только предмет изучения, но и самого субъекта. Но если субъект опредмечивается, а предмет субъективизируется, то исчезает существенная разница между ними. На-

учное мышление и в этом случае теряет предмет, но только не за счет поглощения субъектом объекта, а за счет исчезновения и того, и другого. Наука лишает природу цели, а тем самым и самостоятельности; она оказывается во власти человека-ученого, который делает с ней все что хочет. Но можно ли на базе отсутствия и субъекта, и предмета построить сколько-нибудь убедительную концепцию современного научного знания?

Однако когда свойства субъекта по определению трактуются как элементы самого предмета исследования, то можно ли назвать наукой такие отношения субъекта к такому предмету? Если независимость предмета от субъекта суть основание науки любого типа, то малейшее нарушение этого правила гнобит науку, плодит нелепицы. Каким образом, например, нейрохирург может быть компонентом мозга своего оперируемого пациента? физик — частью ядерного взрыва? Или же допустить иной, неевропейский и более общий родовой тип научности, допускающий смешение субъекта с предметом изучения? Скажем, магическую, гипнотическую, эфирную науку. Пока ясно лишь то, что наука под прикрытием традиционных фраз проделывает над собой какой-то эксперимент, который завершится печально и для экспериментаторов, и не ведающих ни о чем кроликов.

Например, сегодня модно говорить о нанотехнологиях. Но вот «закавыка»: нанотехнологии есть, а нанотеорий, наногипотез, нанонауки нет. Обычно в технологиях воплощаются теории, а здесь имеют место технологии без теорий! Из каких теоретических постулатов все-таки исходят нанотехнологии, если это не простые симулякры? Ведь они принципиально невозможны из-за несоразмерности субъекта и объекта. Или, скорее, нанотехнологам есть что скрывать; поэтому они не доверяют даже самым мудреным и путаным теориям свои нанодела, чтобы поставить человечество перед нанофактами каких-то немыслимых извращений.

Уже в квантовой физике возникла познавательная ситуация, требующая рассматривать субъекта, его приборы и его воздействия на микрообъекты как часть их содержания. Все выводы из этого постулата до сих пор не сделаны, ибо, приняв сию аксиому, надо признать, что ядерные реакторы и атомные бомбы содержат в себе в качестве звена и неведомых людей. Не только бомбы взрываются по желанию человека, но и сами эти микрообъекты, получается, существуют по желанию человека, а без него они бы не состоялись. Но познать микрообъекты как объективные сущности невозможно, ибо и субъект, и объект здесь делятся на двоих.

332 Ч а с т ь I I I . П л а н е т а р н ы й э в о л ю ц и о н и з м и в и р т у а л ь н о с т ь

Если такие трудности неодолимы в познании микрообъектов, то что можно сказать о наночастицах, которые во много раз меньше микрообъектов? Их вообще нельзя включить в гносеологические отношения, ибо они по сути являются актами человеческого сознания и разума, овеществленными в информации.

Человечество вступило или его затащили в эпоху неподлинного, мнимого бытия. Сегодня почти невозможно найти что-то подлинное, настоящее, первоначальное, оригинальное, стоящее. Не только пища и одежда, не только труд и отдых, но и мораль, религия, интеллигенция, ученые, науки, власть, даже спорт, Олимпийские игры стали симулякрами, подделками. Даже ничто в облике виртуальности симулирует бытие и реальность. Не избежали этого всеобщего искажения науки, знания и ученые. Кто является идеалом современного ученого? Какое знание можно считать эталонным? Какая наука сегодня выражает дух научности? Вопросы какие-то неприличные и некорректные! Все предметное многообразие мира как по мановению волшебника превратилось в чистые копии и копии копий, а оригиналы куда-то исчезли. А с копиями можно свободно играть в любые игры. Более того: именно копии Некто требует признавать первичной реальностью, оригиналами, по которым должен выстраиваться новый мировой порядок. Этой магии превращения всего подлинного в копии тоже нужно учиться, ибо фабрики «корочек» работают пока еще в физическом режиме. Ученые безрассудно гонят науку, человека и самих себя на заклание идолу Копии, лицемерно произнося слова о благе человека. Бьют барабаны, идут бараны, шкуры на них дают ученые бараны!

Глобальное превращение европейской реальности в фикции, в симулякры, в копии, которые чья-то непреклонная воля принуждает воспринимать как оригиналы, впервые осознал постмодернизм. Как философия постмодернизм — это праздник безмыслия, бреда, произвола, алогизмов, «шизы» и безумия. Но постмодернизм таков, ибо такова европейская среда, которая становится столицей призраков и призрачности.

Поэтому именно постмодернизм представил нам своеобразный анализ современной науки, трактуя ее, вовсе не используя понятия субъекта и объекта, объективной истины. Наука рассматривается им как один из алгоритмов работы с хаосом, который своей бесконечной скоростью рассеивает все зарождающиеся в нем вещи. Хаос — это пустотная виртуальность, содержащая в себе все возможные частицы, которые, едва возникнув, тут же и исчезают. Наука закрепляет их бесконечную скорость, актуализируя виртуаль-

ное в формулах. Философия и религия держатся за бесконечность посредством трансцендентальных терминов. Философия актуализирует и улавливает бесконечность хаоса посредством концептов; наука ловит и актуализирует виртуалии хаоса посредством образов и функций. Науки посредством образов и функций радикально замедляет волнение хаоса, и посредством этого замедления хаос становится материей, научной мыслью. Замедление кладет в хаосе предел, константы, посредством которых изучаются движения и скорости.

Этот мир, созидаемый наукой для себя, не сотворен Богом и не существует вечно; его нельзя считать независимым от субъекта, он только актуализируется из хаоса, но актуализируется не субъектом научного познания, так как субъект, научное мышление возникает вместе с материей. Торможение хаоса и бесконечности осуществляют первопределы, в качестве которых выступают числа. Каждый из этих пределов действует самостоятельно, порождая несводимые друг к другу системы координат. Предметность, субъектность и научность образуется всеми теми пределами, с помощью которых наука противостоит хаосу. Именно пределы делают возможными конечные вещи, а не конечные вещи ставят предел бесконечному. Вещи рождаются в смертельной схватке пределов с бесконечностью. Материя формируются в системе координат, началом которой служит предел; но и в самых замкнутых системах ведет свою невидимую работу паук хаоса, ткущего паутину виртуальности.

Теоретические трудности объяснения науки конца ХХ в. возникают прежде всего по той причине, что исследовались уже готовые субъектно-предметные отношения науки, их динамика. Теперь науки перешла к анализу виртуальных систем и состояний, в которых субъектность, научность, сама материя еще только оформляются или уже деформируются в нечто иное. Субъект, наука и материя исследуются в состоянии своего небытия. И какова логика возникновения всех методов научного мышления из ненаучного виртуального мира? Сохраняется научный способ актуализации хаоса, а значит, сохраняется и наука. Но субъект и познаваемый мир могут рассматриваться лишь как творимые, возникающие из хаоса, как актуализации виртуального мира. Отношения между ними не столь уж существенны для понимания науки. Основанием мира и материального, и духовного является смысл, о котором нельзя сказать, что он существует в вещах или в разуме: он не обладает ни физическим, ни ментальным существовани-

334 Ч а с т ь I I I . П л а н е т а р н ы й э в о л ю ц и о н и з м и в и р т у а л ь н о с т ь

ем. Смысл безразличен, нейтрален к индивидуальным и к общим свойствам, будь то индивид, научная теория, черная дыра, стоимость, призрак.

Субъект перестает играть сколько-нибудь роковую роль в науке. Если можно найти какой-то ему аналог, то это частичный наблюдатель, полностью, однако, лишенный каких-либо культурных, исторических, социальных, личностных свойств. Субъект-предметные отношения преобразуются в отношения между формируемыми наукой вещами, которые приобретают способность к восприятию через посредство наблюдателей.

Странная картина получается. Наукология утверждает, что типичными предметами современной науки являются сложные системы, которые в качестве необходимого звена содержат в себе и человека. Как сие понять? Ведь человек как субъект не является частью изучаемого Солнца, частью электрона, частью змеи, частью онкологии, частью огненных вихров. О чем идет речь? Отношение субъект-объект усложнилось и стало отношением субъект-объект (+ частичный субъект или наблюдатель). И весь вопрос упирается в суть этого таинственного наблюдателя, который не человек, не ученый, а некое существо в самих познаваемых вещах, или же сами вещи познают себя через человека, который затем присваивает эти сведения исключительно себе. Или же это наши старые знакомые из инфернального мира? К. Ясперс с изумлением заметил, что науку делает некий Аноним, который стремится посредством саморазвития этой науки вышибить человека из бытия в ничто. Но этот аноним давно извествен. Это демон Сократа, демон Декарта, демон Лапласа, демон Максвелла, демон Винера, демон Гейзенберга, Мефисто как демон Европы и евронауки. Почему же все-таки ученые избирают себе в качестве персональных наблюдателей демонов, а не ангелов, которые ведь пообразованней и поумнее демонов? Не является ли наука вообще демоническим делом?

Нет, нельзя! Постмодернистская наука в своем функционировании порождает упорядоченность мира из хаоса. Однако нельзя сказать, что природа объективна, независима от субъекта, но и порожденной субъектом ее тоже нельзя считать. Познающий субъект, ученый отодвигается на задний план, уступает место частичному наблюдателю, восприятия которого не носят субъективного характера. Но и природными они тоже не являются. Хаос не только порождает науку, но и присутствует во всех ее понятиях, как ненаучный элемент науки, позволяющий начинать науку заново. Частичные наблюдатели наводят свой порядок в актуализированных

объектах виртуального хаоса, но порядок этот не человеческий. Наблюдатели всегда несут в себе элемент трансцендентности, неподвластный мысли, но в то же время он должен быть помысленным. Наука хоть и не могла обойтись без трансцендентного, но помещала его вне своей логической структуры, как опасный вирус, не допуская его контактов с имманентными вещами.

Постмодернистская философия заменяет противоречия субъ- екта-предмета противостоянием двух миров. Один — это виртуальный мир смысла и событий, порожденный хаосом, но еще не актуализированный в вещах и телах. В этом мире нет еще ни субъектов, ни объектов, поэтому и вопрос об их взаимодействии не стоит. Второй мир — это мир актуализированных событий, вещей, наблюдателей, которые могут для разнообразия поиграть в субъектно-объектные, познавательные игры; здесь субъектов и предметов уже нет, ибо их функции успешно выполняет язык, вернее, знаки.

Ученый является физическим лицом, человеком, принадлежащим определенной социальной и культурной эпохе, откуда он черпает импульсы научного творчества. Но чтобы создать новый план для имманентной среды, ученый должен забыть о себе и обо всем мире, о самом мире. Новые знания возникают посредством становление вроде как на пустом месте, из ничего, хотя при этом должна произойти встреча бытия и ничто хаоса. Науку создает концептуальный персонаж (наблюдатель, что ли?), и от его имени говорит ученый. Сам ученый в своем телесно-социальном обличии оказывается чем-то совсем ненаучным, присутствующим при науке, предполагаемым и для нее необходимым. Научная мысль работает как бы независимо от ученого, но его телесность необходима ей, чтобы усилить свое присутствие в социуме.

В историческом мире вещей и социума присутствуют и мышление, и его предмет. Ученый, выступающий от имени (или — лица?) концептуального персонажа, являясь телесным, социальным лицом, и мыслит как человек определенной культурной эпохи; его мышление подчинено законам, правилам вывода, доказательства, обоснования, оно материализуется в языке, в тексте. Наука темна, парадоксальна не из-за противоречий с обыденным сознанием, а потому, что она пользуется языковыми стандартами для выражения того, что выходит за пределы мнения и даже вообще языка. Логически упорядоченное, системное, дедуктивное мышление сегодня не может выражать новые реалии. Подлинным же творцом научных концептов является концептуальный персонаж, освобож-

336 Ч а с т ь I I I . П л а н е т а р н ы й э в о л ю ц и о н и з м и в и р т у а л ь н о с т ь

денный от социокультурной оболочки и непосредственно работающий с не-онаученным хаосом. Современное мышление требует логического осмысления именно начал мысли, которые уже не выносятся за пределы науки, а присутствуют в самом ее сердце как чистые листы для последующих открытий.

д) «Конец науки» как пароксизм современной науки

Сегодня наука поставлена под вопрос, вернее, его величество вопрос поставил науку и ее плоды под сомнение. Как и все в постмодернистском обществе, содержание, вес и значение науки существенно изменились; она утрачивает свою значимость, свою роль, свое качество. Эта трансформация идет так стремительно, что осознание ее существенно запаздывает за смысловой рефлексией.

В Новом мире искусственных реалий наука не может оставаться неизменной; она вообще не может сохранить в ней свою идентичность, нацеленность на истину. В самой науке наряду с тезисами о «конце мира», «конце истории», «конце философии» и другими «концами», появился провокационный тезис о «конце науки». Каковы границы науки, если они вообще есть? Наука бесконечна или она так же смертна, как человек? (Правда, не следует забывать и о конце «самого конца», переходящего в продолжение.)

Но аргументация «конца» заслуживает внимания, если по этому «концу» проводится масса конференций, пишутся работы.

В1997 году американский журналист Дж. Хорган взял интервью о судьбе современной науки у большого числа ученых, среди которых немало лауреатов Нобелевской премии, и написал по их оценкам книгу «Конец науки». Только нужно сделать одну оговорочку: автор отождествляет евронауку с наукой вообще, хотя собаку вообще никто не отождествляет с догом. Речь-то идет об искусственной науке, конец которой не означает конец науки вообще. Исчезновение догов не означает изведение собачьего рода.

Итак, евронаука исчезает, ибо человек не может оплачивать безмерно растущие научные расходы при катастрофическом падении числа значимых открытий, которые вообще прекратились.

В1970–1980-х годах ученые заметили: чтобы наука давала прежние результаты, требуется больше сил, ресурсов и средств, а в итоге — весь бюджет будет мал.

Врыночной науке развернулось чудовищное мошенничество. Европа и Россия создали коллайдер. Ну и что нашли, что ищут с его помощью ученые туалы? Даже ложь в оправдание придумать

не могут! Обещают что-то открыть, о чем их никто не просил. Наука в условиях рынка становится грантоведением, своего рода грантукой. Ученые цинично шутят, говоря, что теория истинна, пока на нее выделяют деньги. К. Поппер полагает, что все теории имеют временную силу и рано или поздно все они станут ненужными. Поэтому только наивные ученые верят в бесконечный прогресс науки.

Далее, размывается кадровый состав науки. Молодежь стремится к наслаждениям, а не к истинам науки; она избегает реального мира, отдавая предпочтение иллюзиям, вызываемым наркотиками или электронными устройствами, посылающими сигналы непосредственно в мозговые центры удовольствий. Сознание поглощается виртуальностью, которой наука не нужна. Кроме того, в современной науке, ставшей мощным бюрократическим институтом, почти нет шансов добиться успеха и сделать научную карьеру.

Удовольствия от научных исследований испытывают только ученые, а изучение их результатов в процессе обучения вызывают скуку и тоску ненаучную. Парадокс: наука создала для своих нужд образование, а оно прививает молодежи отвращение к науке. Любопытство как побудительный мотив научного познания исчезает из науки и образования. Для отдельных чудаков удовольствием может быть и научный поиск истины, но это будет не экспериментальная, а «ироническая», веселая наука. Одни ученые будут верить, что они ищут истину, а другие полагают, что истина в литературе, а не в науке. Бесконечные интерпретации данного заменяют поиски истины.

Далее, наука сама себе устраивает харакири, создавая гипотезы, которых не понимают даже их творцы. Теории суперструн, суперсимметрии физики не могут изложить хотя бы в жанре теории относительности. Это, скорее, продолжение сказок «1001» ночь. «Суперструна» — это название и детской игрушки, и очень маленькой гипотетической частицы, подобной струне; натяжение этих струн в 10-мерном гиперпространстве извергает из них всю материю, энергию, пространство и время во Вселенной.

Кантовская «вещь в себе» переселилась в разум, заблокировав его понимающие способности. А власть не поддерживает непонятные и непрактичные вещи. Наука пришла к границам сложности, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть, но нельзя и принять даже в качестве гипотез. А теорема К. Геделя о неполноте отрицает возможность полного, непротиворечивого описания реально-

338 Ч а с т ь I I I . П л а н е т а р н ы й э в о л ю ц и о н и з м и в и р т у а л ь н о с т ь

сти. Поэтому наука сегодня описывает не столько сущность вещей, сколько свою гносеологическию агонию.

Далее, многие ученые связывают конец науки с тем, что все основные научные открытия уже сделаны, и поэтому в ближайшее время фундаментальная наука полностью будет заменена технологией, практическим применением уже открытых научных истин. Но она не может превзойти те истины, которые у нас уже есть. Классическую науку заменяет «текстонаука», жонглирующая знаками, создающими виртуальный мир.

Далее, к концу XX века единое научное мышление со строгой системой критериев научности, «точности», «доказуемости» превратилось в мозаику теорий, позиций, школ, отличающихся друг от друга не только методологиями, но и базовыми аксиомами, парадигмами, исключающими понимание мира. Научная Сеть расползается, заменяясь электронной Сетью.

Далее, научное познание оказалось в таком же тупике, что и оккультизм, иррационализм. Пытаясь освоить мир и самого себя, человек зашел в этот открытый тупик науки, который ведет по пути превращения тупости в окружность. И научное познание, и оккультизм ничего никому не дали, а взяли непосредственное доверие к миру и жизни. Остается только ждать, пока отклонируют человека с псом, чтобы увидеть в этом последнее научное и эзотерическое открытие, когда сами ученые бросят все силы, чтобы превратить его в закрытие науки (М.А. Булгаков «Собачье сердце»). Вершиной научного прогресса станет клонирование людей и выведение новых обезьяноподобных особей, которые возьмут будущее в свои руки и создадут новую науку. Клоны и станут ее новыми субъектами, акторами, режиссерами.

Далее, «конец науки» очевиднейшим образом проявляется в том, что научные знания, ставшие технологиями, превращают весь мир, да и самого человека, в отбросы. Наука не знает, что делать с последствиями и отходами прошлых открытий, которые скоро накроются вместе с породившей их наукой медным тазом Геры.

Далее, «конец науки» сказывается и в том, что современная наука не исследует пред-данную реальность, а выдумывает возможноневозможные миры, ситуации, существа, правила жизни для них. Становятся типичными креативные технологии построения ничего не описывающих математик, физик, химий, историй, экономик, биологий, конструирования параллельных миров, создания поливариантных и бог знает каких логик. Науки как исследования реальности с целью открытия законов, в современном мире нет.

Далее, наука становится не специальным видом познания со своими стилевыми особенностями, а родом некой литературы, цель которой не истина, а самовыражение… текстов. Книги И. Пригожина читаются как детективы Агаты Кристи; в его книгах по физике цитируются богословы, Поппер, С. Дали и другие экзотические авторы. В них рассказывается о том, как вопреки злым силам из хаоса вырываются диссипативные структуры, которые вначале ведут себя прилично, а затем попадают в различные бифуркации; затем они начинают наощупь искать свои аттракторы, чтобы в итоге снова стать приличными структурами, которых в свое время хаос вернет назад и поставит их на место ничто. Авторы таких книг получают сполна за словопренья, а вот об истине молчат бесплатно.

Далее, «конец науки» проявляется и в том, что от неизвестных болезней умирают субъект, автор познания и текстов. Но тексты-то остаются, и они сами начинают вести игру с самими собой, вовлекая в эти знаково-лингвистические игры и людей в качестве технических работников («мэнээсов»). В игре нет субъектно-объектных отношений, истины и добра; в ней можно задавать правила любых ценностей и антиверсий. Игра несет свой смысл в самой себе, в своем повторении. Поэтому споры по поводу смысла никогда не могут быть разрешены, так как единственным истинным смыслом во всем является сама игровая интерпретация.

«Конец науки» косвенно проявляется в мечтаниях и грезах ученых, которые стремятся создать умные машины, которые смогут превзойти ум человека и этих самих ученых, изобретших такое чудо, которое отправит их подчищать отхожие места роботов. Эти машины преобразуют весь космос в единую огромную Сеть, занимающуюся переработкой информации, энергии и материи (зачем и во что?). Но если науку вынуждают создать умные машины, превосходящие людей, то эти машины отправят в отставку науку вместе с учеными в электронный Бухенвальд. А если такая Сеть и будет создана, то ее Главкомпьютер отучит людей от вопросов, поставив впереди них все ответы. И как малый ум может создать ум большой, который затем будет учить «малыша»? Да и зачем все это делается?

«Конец науки» проявляется и в том, что весь массив накопленных и растущих научных знаний ни на йоту не приближает нас к тайнам сознания и человека. Видимо, по этой причине наука испытывает патологическую вражду к человеку, его разуму и сознанию, к его телу, пытаясь устранить, заменить их якобы более совершенными творениями.

340 Ч а с т ь I I I . П л а н е т а р н ы й э в о л ю ц и о н и з м и в и р т у а л ь н о с т ь