Пепел слов. Tом 2

Забился колокол на колокольне дальней, не вовсе чтобы заносило мир, чтоб были живы наши ожиданья…

Чистилище бумаг. Полиция. Камин.

ГАДАНИЕ

Ну что за мальчик – это козырь! это туз! какую голову имел его картуз!

какую речь имели смертные слова!

При чем тут Лошадь и при чем тут Голова?

Так вот, пройдет о вас потом великий слух по всей земле. И глаз ничей не будет сух, но пересохнет всеязычная гортань и русских слов привыкнет снадобье глотать.

(Ну что за молодой невзрачный господин!) Вы в Петербурге ненадолго. (Господи, и что за сердце умещается в груди!)

У вас две каторги – два счастья впереди.

…Что за французский разговор у вас… так вот, жестокий век вам будет лучшей из свобод. (О, этот век – он ныне подл, он ныне дик, но что-то будет еще веком впереди?)

О да, вас хватит так на много долгих лет – пока всю землю эту злом не опалит, но вы погибнете. И пропадете вы от Белой Лошади и Белой Головы.

Но и тогда, когда не станет вас (Mein Gott!), добром вы будете и лучшей из свобод.

Иклевета на вас определит глупца – как такового. И злодея – до конца.

Ивот что скажет под конец рука и масть: не будет всласть для вас ни злость сама, ни

месть,

когда погибнете и пропадете вы от Белой Лошади и Белой Головы.

И станут слезы это сердце также жечь, как жгла огнем его безвыходная желчь – нальются ими ваши прежние слова… При чем тут Лошадь и при чем тут Голова?

***

Был зарифмован этот день со златотканым словом СЕНЬ,

с мелкопоместным словом ЛЕНЬ,

со словом ТЕНЬ, на солнце неуместном, чтоб в зарослях осенних бессловесных, где небеса мелькают, как невесты, глубокий смысл привстал с земных колен.

***

Его встречали мужики:

он с тяжким посохом (для верности руки) шел по полю к своим тригорским дурам над речкой голубой, под бором черно-бурым, через овраг, где прятались враги.

Иль отправлялся на лошадке толстогривой, на пахотной лошадке травяной, сложив на столике, что было суждено ему сложить отчизне сиротливой.

Авечером – болтал и пил вино.

Ис ним сидели два его мягчайших,

за ним бежавших всю дорогу пса. Лошадке всыпали овса, как небу звезд: точнейших, высочайших…

Возвратный путь под ними удался.

…Еще горели купола свечей, еще лесов таинственная чернь его своей загадкой не томила.

Шумел камыш. Метель в поместьях выла. И кровь в снегу чернела, как ручей.

62

***

Но выстрел стих. Доколыхался уголь. Как яд проглочена последняя слеза: и, слов последних не связав, погиб корнет. И замогильный Гоголь России выклевал глаза…

Вот и грядущее вдали (уж вышла замуж Натали,

уж даже дети вышли в генералы) –

судьба его у времени украла, чтоб временем бессрочно наделить…

Никто не будет больше красть и класть на сани роковые.

Шумел камыш. Метель прошла навылет, едва задев дерев нагую кость.

***

Шумел камыш шумел, до крыш

соломенных деревья гнулись, когда с собаками за вечным смыслом гнались, но догоняли человека лишь...

Иные звезды зажигались, а ночка темная была,

как люди темные и темные дела, когда в искусстве мы соревновались...

ПАМЯТИ О.Э. МАНДЕЛЬШТАМА

Поэт творит пожизненно и лично

икак черновики сознанье жжет,

аслава смерти непременной ждет

имертвечиной веет от величья;

испить, как яд, бессмысленности мед, гранить, как соты, вечные обличья – имеющим крыла и прав довольно птичьих, и меду верному не выбиться из сот.

И в тыща девятьсот тридцать восьмом году от рождества великой эры стояли всюду милиционеры,

как церкви – в куполах, пошедшие на слом – в высоких шлемах: смерть пришла на скверы. И летаргическим всех обманула сном.

***

Знал хитрейший Одиссей: все догадки будут ложью, раз его раздоры божьи оцепили в жизни сей.

Но, однако, долго плыл

итонуть не соглашался,

ис сухой листвой мешался остывавшей жизни пыл.

Пусть под древом кораблей – хоть сама судьба – не волны, привязался добровольно к жизни с песнями о ней.

…Но всему один удел: от Итаки до Итаки.

Впрочем… впрочем, это враки – он в Итаку не хотел.

***

Лес подневольный редел: вот оно мертвое поле, где накануне от боли ветер вслепую ревел: дольному – доля, а вольному – воля...

Воля ведь тоже удел.

Кто из ветвей выходил, корню отринувши верность,

64

снег, составлявший поверхность, этого не уследил.

***

Ну, а то, что было голос – станет шумом деревянным, криком необыкновенным

вчерной чаще тайных птиц. Станет все, как полагалось:

где-то в реках, где-то в тучах, где-то в сумерках тягучих,

вглубине пустых гробниц – он, распавшись, повторится, повторится без границ –

голос твой неповторимый возвратится – позабыв, как будто птица, свой заученный мотив.

ВОСПОМИНАНИЯ О СМЕРТИ

***

Испытав в себе невежества порывы, испытав в себе невежества покой, стал я сомневаться торопливо и не верить правде никакой.

Будто в чувство я не верил в разум,

вчувстве мне предчувствовались фразы,

укого-то взятые взаем…

И не усомнился я ни разу в тщательном неверии своем.

***

– Я сад уже заглохший посадил, но испытал я в полной мере, что значит жить в грядущей эре… и всей своею верою не верю, что будущее – позади.

***

…И только время с высоты смогло б уразуметь, что глохнут свежие сады

и зеленеет медь,

ачеловек уже сухой, как кокон без нутра, забыв пугающий покой, работает с утра.

И только время, только мгла

сбессмысленных высот – зачем – увидеть бы смогла – он крестик свой несет.

66

***

Весна страшна старухами давнишними – о, да! – есть воздух свежеструганный и дымная вода,

в любом районе города есть дворик-акварель

ивоздух узкогорлый,

итаянья свирель.

Но в лужах, где кружение свершает небосвод, плетется отражение (провизию несет),

окутано дремотами, идет оно домой, небес касаясь ботами и белой головой.

Не поскользнитесь, бабушка! – здесь под водою лед!

Еще квартал (ах, батюшки!) и лестничный пролет…

***

Нам всею смертью жизнь свою не смыть, раз в этом мире, все же не убитом, умрем мы лишь с надеждою на смерть и с ненавистью к праведному быту.

ЛЕРМОНТОВ

Скачи, смельчак, дорогой известковой, дорогою, надломленной с торца:

мы научились верить, что конца не будет скачке. Смертного кольца уж согнуты счастливые подковы…

Нам недоступно слёз твоих литьё, хоть станет с нас и горести, и скверны, но в наше время пули не бессмертны,

и где-то средь предместий и предсердий растлили мы неверие свое.

Не веком прокляты – мы прокляты навеки – нас выклевал из чернозема грач, нас вырубил не плотник, а палач… И да святится Лермонтова плач сквозь угрызений стиснутые веки!

ПИР

От дыма горизонт нечист.

Бараний жир, лавровый лист, ножа вдоль туш священный свист, и кожи влажные лоскутья, краснофигурный кифарист,

вина и страсти перепутья да копий сломанные прутья, трофейный дорогой доспех,

наложница плененной грудью

рыданья сдерживает, смех колышет бороды у всех, горят костры и догорает город…

ахейцы режут скот и празднуют успех.

Да утолит судьба забвеньем нашим голод!

Не все ль равно, кто стар, кто мертв, кто молод – была б Елена молода!

Смотри, Атрид, ты, словно овн, заколот –

так вторит бедам новая беда… Вино мечтам, а времени – вода…: утопленники славят Одиссея… А море гонит новых бед стада,

и роет землю мести злое семя: грядущего не будет никогда!

68

***

Не унижайтесь до вражды, растенья, звери, птицы и стихии – ведь у людей возможности такие, что вам тягаться с ними нет расчета…

***

Не нынче дикарями мы стали: далеко

вцепились якорями в окраины веков.

О, связь веков – оковы творенью не сносить! Что создал Ты такого? –

лишь смерти волчью сыть!

…То хижине подобен, то новому дворцу – жив человек в утробе… наперекор Творцу.

***

Рабы своих желаний, рабы своих забот свободу возжигали – и больше нет свобод:

разрушены народы (остались города)… И снова ищет брода сама себе вода!

***

Вот и смерть пришла сама, непонятная, как вечность. О, родная скоротечность, не своди меня с ума!

Мы – по горло в правде – врем до конца своих агоний, мысль отчаянную гоним: исчезай скорее в нем!

…Что за вечность за тобой – печь негаснущего чрева: Бог, Адам, праматерь Ева, небо с манною крупой,

звездное число невест,

женихов во тьме несметной?.. То-то по больницам мест не хватает нашим смертным…

***

Пройдя сначала жалкий трепет кожи, нож вожделенно достигает мышц,

иБогом бережно уложенный кишечник одним его движением разрушен,

ивот уже достигнута душа! –

нож правит над душой, Великий Боже, о, если бы Ты создал из железа рабов своих!

Тебе дано творить,

Анам уничтожать Твое творенье,

имы еще не раз воскреснем для того,

чтоб круг Тобой проложенный продолжить, осуществить земную справедливость: чередованье душ, ножей и туш…

ПСКОВО-ПЕЧЕРСКИЙ МОНАСТЫРЬ

(два стихотворения)

1.

Прихожане залатали Божеский приют.

И монахи золотые жалостно поют.

70