Пепел слов. Tом 2

он, как весной, был тонок, свеж и жалок, и веры требовал, и счастья одного –

лишь счастья чистого: без строчек и помарок!

И я, как черновик, порвал тот лист… Мне поделом о нем слова не удались:

он, вживе явленный – уже как память ярок.

***

Прилети ко мне, тот листопад! простирая крыла золотые… Мне минувшее дышит в затылок, чтобы к горлу потом подступать

(ты гори, листопад, чтобы память моя не остыла).

Прилети ко мне ну хоть на миг, покрывая часы и провалы, чтобы речь моя вся состояла из тогдашних молчаний моих…

(прилети, листопад, голубой, дорогой, небывалый).

***

Я приду к тебе как-нибудь. И за мною придет мой путь – через холод и через мрак он за мною следил как враг –

мы придем: ты не встретишь нас, мы уйдем, постояв чуть-чуть, и за нами наш дальний путь через снежный небесный наст.

***

Снеговая облепиха толстая лежала тихо,

ив окно она глядела,

ивыслеживала птиц. Было солнечно и сухо.

Если кто пришел проститься – посидел, посуетился и, придя в восторг высокий, не простился, наконец.

***

Заоблачны улицы зим. Неземной заоблачный город шатается вместе со мной. Прохожие заживо святы,

хоть тем, что хранят под одеждой и душу, и зной, что тело, как лето, у каждого жаждет возврата… Заоблачен город зимою, как будто весной.

***

Зима, и ты уходишь, как моя любимая уходит, повстречавшись, – твоей весны, твоей горчайшей чаши, лежат меж нами черные моря!

Весенний воздух, синий и редчайший, опустошает взоры не зазря: прозреньем наливается земля: насыщена душа – редеют чащи...

Зима, и ты уходишь и уйдешь! Ловлю тебя деревьев неводами – забвению наученный годами

я знаю, что они уйдут, и все ж счастливую заучиваю ложь...

Идите! – вот вам улицы с цветными городами!

***

Вчерашний день был прожит навсегда средь уличных прикрас и околесиц…

52

о, счастье легкое! Оно совсем не весит, оно не оставляет ни следа!

Теперь пройдут два дня, неделя, месяц, и схлынет черная вечерняя вода… о, с временами нам не совладать: весна снует и тротуары месит…

Родная! мы останемся одни на миг один, на звук чужого стука… о, счастья безутешного наука:

а после вновь пройдут за днями дни, прозрачную распространяя муку, и слов не вымолвив, и слез не проронив…

***

Не ощутима, не видна играла музыка одна,

знакомая до той тогдашней боли: деревья затворялись за тобою, сентябрь ушедший. Не смыкая туч, еще текло над нами небо голубое…

Не для меня играет музыка – для скрипки и гобоя…

и обрывается как лист с древесных круч…

***

Когда грядущее мучительно и страшно

испытывает нынешних людей, ну что ж, я говорю: да будет день вчерашний

прекраснее, чем наш начальный день!

Пусть, опровергнув все исчезновенья, забвений всех нарушив тишину, вчерашний день приблизит на мгновенье одну надежду – родину одну…

***

Кину труд и кину ропот и толпы его ковыль, кину улицы и тропы, отошедшей жизни быль,

всей зимы былой синишник, все подснежники-дома… Приближайся, жизни лишней темно-синяя кайма,

где работа не томилась, где откуда ни возьмись

появлялась мысль, и милость осеняла эту высь,

эту даль, куда отвека хочется подать рукой: лес с протянутою веткой, дол с протянутой рекой…

***

Вот чистейшей воды река протекает под фабрикой бурой, протекает под мостик понурый,

в огороды выходит и там исчезает, пока не появится вновь там, где вовсе исчезнут сараи

одни и заборы – всех строений жилищных прошедшие наши

века – там река повернет и оглянется: маленький город:

розовеет кора его крыш в тополиной пыли… вот идут из него рыбаки, но потом возвращаются

скоро и опять этот город, как сон, они видят и видят

вдали.

***

Высокой птицы крестик в небесах. Плывет к себе в село ржаное поле.

54

Иоблака плывут, как поневоле.

Ия о них невольно написал.

Там будет пруд (и он уже зацвел). Там будет клуб с чернильною афишей.

Как крысы с корабля, бегут из поля мыши, пожара предрекая произвол.

И жуткой тишиной уже дымятся крыши...

СОВРЕМЕННОЕ ЛЕТО

Под навесом – пиво, пена. Под кустами льются вина.

Ибольшие небеса Надувают корпуса.

Ичиновник, и рабочий,

Ипенсионер скрипучий В лад один над лоном вод Водят круглый хоровод.

Скачут пьяненькие детки, Голосят старухи, девки, И военные шалят:

В пушку с пристани палят.

Гитаристов гитаристы Производят, как аресты, Пионеру пионер Подает один пример.

Ха-ха-ха смеются жены – До чего мы обнажены! Обнаженный металлист Фиговый читает лист:

«В день, когда войска Союза Укрепляют наши узы – Хороши, как никогда, Солнце, воздух и вода!..»

Едут тучи. Гнется ветер. Делит воду острый катер, И играют две волны Без зазренья глубины.

***

Нет в безнадежности и тени оправданья. В надежде нет и тени бытия.

Исердце катится, чуть слышно в грудь бия,

Икровью истекает стародавней –

Не колокол, а колокольчик дальний Чрез этот край, где родина моя, Где люди, поврежденные в боях, Где круговой порукой состраданья

Их всех связал безбожный дух войны, Чей лик вдали – как зарево, как сполох: Вдыхает прах, а выдыхает порох По всем погостам зажившей страны…

Где в миллионах глаз – в лазейках, ямах, норах –

Ни тени невиновности, вины.

***

Вот идолопоклонник, известный испокон: В глазницах водка плещет,

арядом магазин:

внем овощи и вещи,

арядом – исполком:

призыв на нем висит неугасим, а у крыльца газон цветет зловещий.

И говорит поклоннику жена, отчета в нем себе не отдавая, воспринимая, бедного, извне:

«Вдали уже растет пшеница яровая». Из исполкома музыка слышна,

исводки о весне,

ивыводы о НАТО…

Поклонник падает: ему того и надо.

56

Идет домой неверная жена, поклонником упавшим снабжена.

***

То там, то здесь встречаю одноклассниц, и даже без детей и без колясок они внушают мне благоговенье осуществленьем жизни до конца:

им не зазорно умереть. Спокойны их лица постаревшие… Порочным

мальчишкой я бегу от них в толпу, где бывшие салаги нашей роты

точнейшим жестом достают бумажник с тем, чтобы столь надежно, домовито друг другу заплатить за отдых и за труд.

***

Такой же, как и прежде, средь скверов и яслей:

в непостижимо маленькой одежде – внутри нее – но разума ясней, вещественней отчаянья, надежды – лопочет пятками, глазами семенит

и на комок земли еще походит…

потом, как удивление, проходит, и чтоб себя сомнением сменить, слова и выражения находит.

***

Улечу на самолете

вАшхабад или Тбилиси – пусть жена моя в научных преуспеет чудесах.

Буду пить вино в Тбилиси,

вАшхабаде – кушать дыни – пусть жена моя и думать позабудет про меня.

Раз иду по Ашхабаду от базара к горсовету и на память повторяю

из прекрасной Дикинсон: «Людям кажется, что берег они видят через бурю в тот момент, как в центре моря обретаются они.

Так вот думаем, что в мире жить нам станется…» – ан в море,

так вот думаешь: в Тбилиси, а окажешься в Торжке:

мы с женой живем в сторонке, если ходим, то по струнке, иностранцы, иностранки злобно смотрят нам вослед…

***

Илотов ловили. Господь их прости, спартанские мальчики стройные видом. Глядят ветераны. Наточены вилы.

Бежит человек и не в силах вселенной спасти.

А там – за болотом, за сворою гор сероватых на северо-запад от лая собак за версту – аркадский пастух: засыпает он у сыроварни. Звенят колокольцы. Костер угловатый потух.

***

От мыслей печальных, от знаний плачевных вдали – на бугре среди жалобных пихт – известная многим дымилась харчевня сквозь воздух, что осенью ясен и тих.

Там сальные стулья и толстые лавки, древесные стены уюта родней, и жареный лук, розоватый и сладкий, тяжелые кружки и пиво на дне.

58

Большая хозяйка в лиловом халате, смешная собака в своей конуре,

икот на окошке, и лес на закате,

изапах осенний на смутном дворе.

Придут дровосеки, придут мукомолы, придут мракобесы с цигаркой во рту –

иразом краснеют их лиц мухоморы,

иразом уходят их взгляды во тьму.

Придет ли наутро с большого похмелья

рябая Агнесса в зеленом пальто – она оглушительно хлопает дверью, но ей не заметит об этом никто.

Темнеет меж тем, и готовится ужин. Ваш новый приятель сегодня грустит:

простите – сказал он – мой тенор простужен – и мелочь зажал в синеватой горсти.

Пятнистых столов покачнулись качели, и лопнула пена на кружках пивных… Вдали от печалей, от знаний плачевных найдем, наконец, передышку от них:

когда я пришел сюда жалкий и пьяный, мне дали гороху, мне дали вина, ревела волынка, гремели стаканы, и даже во сне ты была не видна.

***

Лужи непогожие,

и кругом, кругом пьяные прохожие кроют матюгом.

Но ты хоть от усталости их не слышишь ведь. Не хватает жалости, и в карманах медь.

Не хватает времени, духу и ума.

Дождь стучит по темени. Плавают дома.

Смысл шипящих надписей всем осточертел. Слишком много наспех движущихся тел.

Не хватает истины… И бегом, бегом

мы в метро протиснемся,

вдавимся в вагон…

***

Я не хочу пророчеств. Молчи, язык, молчи! – пусть голос мой непрочен, а мир непомрачим.

Пусть голос мой невзрачен – я не хочу его:

мы в жизни больше значим – и все до одного.

Нам не поможет давешняя смелость, рабы и палачи!

Молчи, язык раздвоенный, молчи: за будущее отвечает милость.

***

Россию замело. В снегу жил Пушкин с няней. Снега покрыли всадника. Иное спускалось время, головы кружа, и Вяземский (потом – директор банка)

смотрел через очки в оправе тонкой, как праздничные бочки зажигают… Хорошо на этом белом и холодном свете:

в чистилище зимы нам есть за что ответить. Надменно полыхнули окна. Вмиг зажегся и погас печальный Дельвиг.

60