Пепел слов. Tом 2

Я бегала за ним. Аборт.

Потом всё обратилось в спорт… Мне кажется сейчас, что вот, коль хочет, видит нас он.

Он в армию попал и на ученьях вдруг погиб. Жена его не верит ни хрена: кричит, убили, дескать. Он был и вправду из задир.

Какой-то пьяный командир

сболтнул ей что-то… Погоди, ну, погоди, не тискай.

2.

Что из Москвы. А так ничем не отличишь от наших. Чернь на веках разве. В корень коли смотреть, она – не блядь. Да что с нее тогда и братьто было: так ведь – с горя

да спьяну. Мне она тогда литровку выставила, да, сама пила к тому же не хуже мужика: взахлеб.

Еще сгоняли. А всё, чтоб ей выведать про мужа.

Да, парень был – что надо – лих. Во взводе у меня таких не сыщешь. Пил вот лишку.

По пьянке – ни из-за чего послал он лейтера того, салагу. Вот и крышка.

Тот выстрелил в затылок, гад. Почти в упор. (Как раз – наряд: при пушке был салага.)

Лица – как не было. Покажь такого родичам. И наш комбат решил, бедняга,

похоронить, а уж потом писать родным. Считай, тайком. Покойничек-то кореш мне был, хотя простой солдат.

Книжонки мне давал. И рад, не рад – идешь, хоронишь.

А мы с ним часиками раз махнулись. Мне, гляди, пришлась, вишь, эта вот штамповка. Швейцарские зато. Ему –

мои котлы. Сам не пойму, но как-то, брат, неловко

мне было их назад забрать. Приладил к трупу их опять. Завел. На двое суток

вних ходу. Ну, вернулся в часть. А сам всё думаю: стучат

вземле небось. Рассудок

себе едва не повредил – всё думаю: стучат, поди, еще стучат… Ну, ладно.

Потом она явилась, блядь. Ох, хорошо еще не мать. Не знаю, на кой ляд ей

сказали в штабе, что я, мол, был взводным у него. Пошел. Пошел, брат, как на плаху. Всё думал: станет голосить да проклинать нас. Нету сил, коли затянут плакать

девицы эти. Вижу – нет: сидит без слез. Такой жакет на ней – уж больно желтый. И этак вежливо со мной:

«Нельзя ли – дескать, – по одной за упокой – дружок вы,

дружок вы мужу моему – мне так сказали». Не пойму

192

досель, кто протрепался. «Вот я купила водки. Где

у вас тут пьют?». (Где пьют? Везде!) Ну, думаю, попался.

Но помянуть и впрямь не грех. И девка, вижу, не из тех, что будет брать за глотку.

Да вот, куда ее вести?

У нас тут ресторанов, ты сам знаешь, нет. В столовку –

сперва. Но там весь гарнизон глядит, как пьет она. Позор. «А к вам пойти нельзя ли», – вот дрянь! – она сама мне так. А у меня в избе – бардак. Пошли, однако. Взяли

еще дорогою. (Ведь я – один: в Саратове семья.)

Пришли. Сперва – всё чином: не чокаемся – молча пьем за упокой его. Потом, де, ноги промочила –

она мне говорит. И впрямь у нас здесь – по колено. Дрянь: чулки при мне скидает – повесила – и за стакан опять. Уж я порядком пьян.

А эта – как святая,

как стеклышко… И ни слезы не проронила. Только зыбь какая-то во взоре.

Ни разу не спросила: КАК. Но тут я стал его, мудак, хвалить… Вот тут-то горе

за ней и прорвалось… И хмель. Рыдает. И – ко мне в постель: лицом в мою подушку.

Вдруг стихла. Сука: без стыда:

«Ну, что сидишь. Иди сюда. Ведь ты дружок. Так нужно».

И знаешь, брат, вот слово дам,

ясам как будто зарыдал своим ее ли горем.

Всё так и сладилось в слезах. Рыдаем оба – просто страх. Ну и сказал я вскоре –

сказал ей всё. Хоть, может, зря.

Но, знаешь, девка опосля не отпихнула. Дышит

в плечо мне. Как мне было тут?

Ислезы по плечу текут.

Идумаю: ведь мы же

напрасно этакой-то врем – она-то ведь, поди, о нем – своем – поболе знает.

Ивсё сказал. Про смерть. Про вид. «Я так и знала», – говорит.

Ивот всю ночь без сна мы

онем проговорили всласть.

Без слез, без злобы поднялась. Оделась без зазренья.

Вот только, не простясь, ушла. Но тоже, знаешь, не со зла, а чтобы я не сдрейфил.

В жакетке желтой шла. Глядел в окошко. После целый день к поллитре новой жался.

Всё думал: падло, не отдал часы ей мужнины – видал – да пожалел… а жалко.

Но не признала ведь! На мне всё время были. Как жене часов не слышно мужних?

А вдруг смолчала просто? – де, зажилил. С мертвого надел… Кому такие нужно!

194

…Постой, я всё к чему веду. Что надо понимать беду –

БЕДА КОМУ ЖЕ ВПОРУ? – кто ниже, кто крупней беды… Сам примерялся к ней, поди. А девка – к разговору.

3.

Он был атлет. Красив, как бог. Английский знал. И пил за трех, но не пьянел. Прекрасно мог

учиться. Только как-то не доходили руки. Стал по боксу мастером. Из ста

отстреливал все сто. И спал с любой. Вино и карты –

еще со школы. Девки там сошли с ума не по летам – его делили пополам, а то и на три части.

Одна травилась даже. Дур хватает. Он их словно кур, ощипывал на карты. Скул и мускулов по части

он был и впрямь киногерой – ну, как тогда – в СЕМЕРКЕ той

ВЕЛИКОЛЕПНОЙ… Он с сестрой моею тоже спелся.

Еще до нашей свадьбы. Сам любить он не хотел. На дам глядел, как на квартирный хлам, когда являлись. Спесью

одной своею жил. Терпеть он сам себя не мог. И ведь –

недаром. Нет, не ждал он впредь – удач и счастья: «Враки».

Еще почти что пацаном – так говорили мне о нем – убил кого-то прямо днем он в загородной драке.

Он подготовил в институт меня. В ИНЯЗ. Был дока. Тут у нас всё и случилось. Крут он был со мною… Всё же и я не вата. На кровать не потяну. Заело, знать, его. Но сам-то подавать не думал в ВУЗ. И, Боже,

мы поженились. Я со зла пошла… Когда из-за стола

все расползлись, и я легла и попыталась, было, обнять его, он так избил

меня – вложил весь брачный пыл, сама дралась, что было сил – ведь тоже не любила

его, а драться было всласть. В кровоподтеках поднялась. Но и ему закрыла глаз – ведь как-никак невеста.

Ну, месяц выжили без ссор. Молчком. Я не спала с ним – вздор. С сестрой таскался. До сих пор Противно. Вдруг – повестка.

Досрочно. Спецнабор. В десант. На проводах он мне – под зад. Какой там – весточки писать. Попала ведь в ИНЯЗ-то. Зубрю: «To be or not to be…»,

и думаю сама: «Труби».

Два года. Ну, хоть строчку бы. И вот письмо: несчастье.

Погиб во время боевых учений – пишут – знаем их – похоронили без родных – какие там ученья.

Примчалась самолетом – блиц. Настроили мне скорбных лиц. Могилка вот. Какой-то лист мне дали. И зачем я

196

туда, как дурочка неслась? У нас экзамены. И всласть

знакомых дельных. Но уж раз приехала, так надо узнать про этот их десант.

И вот нашелся лейтенант, имевший счастливый талант дружить с ним. Лейтенанта

я напоила мигом. Он без галифе и без погон

стал разговорчивым и стон издал какой-то даже – болван. Всё рассказал: убит. По пьянке. Некий неофит, амбицией своей не сыт, его прикончил. Страшен

был труп его, и головы почти что не осталось. «Вы не знаете, у нас, увы, тупые слишком пули», – такую он трепал мне жуть. Подробности забыла. Суть

Не в том. (А в чем?) Назавтра в путь обратный. Мне вернули

я думала свободу – вот как молода была – свобод искала. Некий обормот шутил со мной дорогой. И даже проводил домой меня. Не долго я вдовой

гуляла. А теперь – хоть вой. Ну, погоди, не трогай.

КРИМПЛЕН

Кримплен дают, и бабы воют, как по покойнику. За мною еще досталось только двум. А набежало – целый ГУМ.

Теперь сошью такие брюки! – что позабуду про разлуки, про неудачи и беду, когда по улице пройду.

НОЧЬ

Она придет к тебе поплакаться. Про друга порасскажет:

насколько он хорош, но, что всего важнее, плох.

Черны от туши ее слезы, словно мысли. Синий кашель

от крепких сигарет, ох, подозрительно глубок.

Когда вы первую прощальную бутылочку допьете,

она пошлет тебя немедленно, сейчас же за второй.

Беги, мой друг, в продмаг, что всех путей на повороте,

вечерней улицей, где снег лежит чернеющей горой.

И снова слушай те же сладостные горькие упреки

и колбасу, что чуть заветрела, под водку нарезай, гляди, как вдруг нечайно заголились ее ноги, когда она в отчаянье откинулась назад.

И вот что главное: когда она потянется внезапно, к тебе, не удивляйся, не серчай и не гони – целуй ее, неловкую, несчастную, в слезах, как ты целовал иную в совсем иные дни.

Бери эти, другому предназначенные ласки.

И сам будь щедр как любящий или любивший хоть.

Не мстит она с тобою – это только бабьи

сказки – когда душа тоскует, видно, мается и плоть.

Потом наутро вместе с нею устыдись, но так – немного.

198

И проводи ее в молчании случайном на трамвай или в метро. «Ты не серчай, коль что не так».

«Да, ради Бога». «Звони. Коль он появится, привет передавай».

ОФЕЛИЯ

Отец – заоблачный чекист. Братан – в загранкомандировке. Мать на Ваганьковском. Сиротка,

Офелия, остерегись! – ты никогда не выйдешь замуж за незадачливого зама,

монастыри закрыты днесь,

инефть в Москве-реке безводна… Однако дураков довольно –

ишансы есть.

ЦАРИЦА

Грузинская дева! – царица Тамар! (но только одета

совсем по-французски) – красавицы роль тяжела, как обвал, но легче любой

внеслужебной нагрузки.

КОНФЕТКА

Пухленькая, белая – конфетку проглотив, сняв очки студенческие с личика невинного, говорит: «Зачем мне этот кооператив – куча денег, очередь без блата очень длинная.

Скоро мать помрет и так. Квартира наша рай: в центре и три комнаты, дубовые паркеты.

А пока я погуляю – вроде не стара. Ждать теперь недолго…» – и опять берет конфету.

ПОДЗЕМНАЯ НИМФА (3)

Где-то в земле ты, подземная нимфа (в черном стекле – отражения рифма)

ссерой газетой в руках,

вдымчатых модных очках.

Словно в газете – на блузке нервозной – американские полосы, звезды, сумки полиэтилен Ленон украсил. Колен

блещут нейлоновые изваянья, где-то в земле – без воды осиянной солнцем иль полной луной, мчишься ты в образ иной.

ВЫХОДНОЙ

(два стихотворения)

1.

Ну, встретились утром у парка. Попарился я и соляркой не так уж разило от рук.

На мне был костюмчик, что надо. Она ж разбиралась в нарядах почище ревнивых подруг.

Мы с нею со школы встречались. Она мне казалась вначале – не очень. Но после пришлась

по вкусу – хоть впору влюбиться. К тому же была мастерица по части отчаянных ласк.

Ну, встретились, значит, у парка. Была она в платьице ярком. Красива. И этим горда.

И платье такое – короче, чем самые краткие ночи. Такие носили тогда.

200