Пепел слов. Tом 2

***

Если всё потеряно дотла, повторяй за мной непоправимо: помнишь ли, как ты чужой была – ни права и ни повинна, ни забыта, ни мила –

помнишь ли, как ты чужой была? – помнишь ли – без страха, без надежды, ни покорна, ни горда – ты легко была когда-то прежде

вовсе неизвестной никогда.

***

Раз только посмотри на роз зверинец, питающийся зельем разложенья,

имолви: вот причуда размноженья – не то, что спальни, номера гостиниц, не то, что женщин нравы и наряды

ицеломудрия парадные обряды – вот розы несказанный цвет,

атакже запах затхлый – так-то, Фет. Шипов опять же женственный каприз – где нам до розы дивной – так-то, Китс.

***

Прозрачны осенние листья, прозрачнее летних куда. Не спеши удалиться, не оставив в наследство ни следа, ни следа –

сразу станешь прозрачней бесстыдства, алее стыда.

Не солнцем пропитан лист клена насквозь – презреньем, обидой, забвеньем авось.

ОЖИДАНИЕ ВОЗВРАТА

В поселке дачном осенью в ночи, где прежде ночи наступает осень, где он свое сознание влачил, собаки лают, ветер листья носит.

Он, может быть, и слушал, чуть дыша – шагов не слышал, пауз между ними: «Когда у нас незрячая душа, незримое присутствие незримей», –

он говорил и вслушивался, знать, не утешало тайны просторечье:

«На то и истина, чтоб нам ее не знать, но даже ей самой с того не легче».

Ночь начиналась в октябре почти что днем и непроглядно длилась целый вечер: глубинным оборачивались дном знакомые поверхностные вещи.

Становятся ли астры темнотой – он выходил и проверял на ощупь и трогал обдававшие водой их вяло холодеющие рощи.

Неосторожно вглядывался в тьму. Бил палкой по ведру и слушал эхо. И замирали мыши по застрехам, но лишь на миг, благодаря тому.

«Нет, всё же ночь предметами полна,

ифонарей сторожевых не надо.

Кчему давить, пудовая луна? – вот яблоня, вот бочка, вот ограда.

На месте всё. И даже жаль слегка, что тьма не может ничего иного, как лишь мерещиться по пустякам,

не пользуясь всерьез своим покровом.

Однако темный воздух тяжелей, чем до травинки выдоенный светом,

142

как миллионы звезд над ним не тлей и как не вспыхивай сырая сигарета.

Зато субстанция прозрачная жестка и колет глаз больней, чем тьма такая,

между ничтожества, Паскаль, и Божества великодушной головой махая:

восходит солнце – снова мир высок и низок снова, видимый воочью… но очевидностей обманчивый песок

саднит глаза и непроглядной ночью.

Вот оттого так тяжко по ночам… решать приходится, хоть глаз бессильна влага. Предметы подступают невзначай,

и смысл обрывистый их тянет дном оврага.

И если днем ты весь – лишь два бельма, то ночью ты сливаешься всей кожей, и каждой порой смотришь, вот и тьма

к тебе притянута и чувствуется ношей».

Тут у него в глазах пошли круги – до берегов зрачки его разлились. И он сказал: «Опять, как дураки,

мы, кажется, с тобой разговорились».

Всему виной велеречивый ром – укромная бутылка в толстых бликах

ирюмка с отпечатавшимся ртом,

итишина, где ни гудка, ни крика.

Что ж, нужно возвращаться в свой закут, садиться рядом со своею тенью,

иснова: чтенье, перестук минут,

исны, что предвещают возвращенье

инашего к себе возврата ждут.

***

Не тоска – она заснула. И неслыханного гула

голосов забытых было различить мне не дано. Сруба гулкое бревно, скрип террасы пересохшей – в ступе шорохи толочь не по мне – ступайте прочь.

Пусть, как бабочки ночные, бьются в стекла отражения мои – листьев павшие слои –

не собьют меня их вздрагиванья с толку. Лай собак иль птица вдруг,

ни ветвей по крыше стук, крик гульбы в селе – нимало

тишины моей всё это не пугало – нет, это я, я сам себе твердил:

ты не один, ты в доме не один, ты не один во что бы то ни стало,

нет, это я твердил бестрепетно и вяло.

НЕОТКРЫВАЕМАЯ ДВЕРЬ

Дверь, говорят мне, повело. Она рассохлась. Тяжело из косяка дверного подается. Но в том, по-моему, беда,

что дверь, привыкла навсегда, за чьим-нибудь уходом растворяться – неоткрываемая дверь она теперь,

и трудно ей открытой притворяться.

ПАУТИНА

Златоглавая обитель, я один твой верный зритель – все томятся невпопад и не верят в листопад.

А нездешнюю прохладу с чёрствой графикой ветвей золотой листвы оклады обрамляют все тусклей.

144

Исповедывалась липа небесам несметным, либо нераскаявшийся клен тьмой ночною убелен.

Поглядите, холодея, беззаветные халдеи: исполняется Завет – наступает серый цвет.

…А в деревне дымом пахло,

и собак бездомный след от крылечка палкой, палкой отгоняет мой сосед.

И в пивной сидит лесничий, соблюдая дней обычай, пьет алжирское вино, и на грудках у синичек тленья желтое пятно.

Грибники из электричек поаукают, покличут, паутину с лиц сотрут и вернутся в свой столичный первородный труд.

ЛАПНИК

Вновь скажу: старик убогий – что ни день и что ни осень – по дороге, по дороге продвигается едва.

Хоть шинель на нем худая, но, видать, её не сносит, так дыханье заедает, так трясется голова.

Мимо бочки из-под кваса, бани, лавки москательной, мимо пруда под откосом он куда идет? – в буфет. И за ним трусит собака –

если вдруг заскочит в ельник, он ее покличет всяко:

Альма! Сука! И в ответ

та кивает седовласо – мимо лавки, мимо бани, мимо бочки из-под кваса вслед трусит за стариком – мимо пруда и оврага,

через лапник погребальный, что разбросан по дороге

в чей-то дом.

ЭПИТАФИЯ

Нет у меня ни имени, ни даты. Не стой, прохожий, проходи. Ты для меня такой же кто-то неразличимый впереди, а коль печалиться охота, печалься о себе.

***

Но нет во мне хандры перестарелой –

всё будто мальчик без корней, без замысла, удела.

Но тем спасусь пред суесловьем зрелым,

что мне не изменяла суть без мертвого предела.

И Страшный Суд мне страшен не из фразы.

Пусть старцы сдерживают зуд мальчишеской проказы.

146

***

Имею жалкую отвагу сказать, хоть крест не целовал:

ягрешен низко (это – Богу)

инекрасиво (это – вам).

Имел ли крылья? – но не когти.

Вдуше любил, что широка.

Вгрехе любил всего охотней само забвение греха.

Презренью жадному, тревогам не предал своего труда.

И тем одним я верил в Бога, что не страшился никогда Его и вашего суда.

ПРЕДМЕТОВ КОМНАТНОЕ БРАТСТВО

1.

У меня всегда горячий чай за железной дверцей на плите: у него, слыхать, своя печаль, заключающаяся в воде.

2.

Есть полевки-мыши для ушей, съевшие муку и вермишель и лапшу в пакете – мне не жалко –

мышьи шорохи ночами, что ушанка – шапка-невидимка-самобранка.

3.

Есть огня веселая пекарня, и когда поленья догорят,

что прекрасней углей полыханья: вдохновенье, следом – потуханье, пепел – холода серебряный оклад.

4.

Связка писем и вязанка дров – есть огонь, и дым – его покров:

ты ошиблась, полюбив меня – ты ошиблась было или полюбила? – стали очертанием огня

начертанья давешнего пыла.

5.

Всё пестро, древесно и прекрасно. Перед самым заморозком астры срезал я и внес к себе в дупло, и предметов комнатное братство

делит с ними память и тепло.

6.

Чья душа под крышу подвела голые еловые тела –

вних еще смолы таятся капли, кое-где нечесаная пакля свисла прядью на древесный лоб.

Все по досточке и пол, и потолок. Печка цвета глины небеленой дышит, дышит тяжело: превратилось гулкое полено

вдуш людских нетленное тепло.

7.

Колченогий столик и топчан.

Круг под лампой замкнут по ночам. Закопченный чайник звучный, словно пчельник – отвечай, певучая вода!

Два окна – мои ночные совы. Без замка, щеколды ли, засова дверь, ведущая неведомо куда.

8.

Дионисия Мадонна на стене – как Мадонну следует писать? – приходила к сыну Божья Мать и стояла у толпы на дне.

Но не мог ее приходу внять, с истиною быв наедине.

148

9.

Книги есть. Не счесть закрытых книг. Только их на полках Бог хранит – хочешь жить и маяться, дружок, не спеши попасть на корешок.

10.

Вот один католик и певец предсказал, какой нас ждет конец – не крушенья пламень иль ледник – нет – лишь кто-то хнычет среди них:

кто-то плачет, кто-то хнычет, кто-то мямлит,

ипевца презрение объемлет,

икатолик хочет по-английски втихаря покинуть область писка: не на ту, видать, попал он землю.

11.

Или не католик, не француз, кто постиг полярности союз: широта души нехороша, но она и есть сама душа –

хороши твои и мель, и даль, проблеска учитель, Блез Паскаль.

12.

Эмили, душа моя, когда бы я достал до дна твоих вокабул, мне бы догадаться довелось,

о, затворница всевидящего сердца, тень, отброшенная на холмы Амхерста, чем так сходна наших жизней рознь.

13.

Есть и твой всего лишь третий том. Не стыдясь, раскаиваюсь в том, что, когда зимой на погребенье прибыл брат (из армии притом) пропили мы с ним твое собранье, хоть и опечалившись заранье.

14.

Ты поймешь, я знаю, ты один, речь и душу сливший воедино –

красота твоя исповедима, смысл твой в милосердье обратим. Но не сразу, видно, обратится в свой полет измученная птица.

15.

Есть и осень – сразу за оконцем –

спромелькнувшим меж годами солнцем

идождя тугими проводами,

что натянуты между годами, есть и осень – огненная вспышка

времени невидимого слишком.

16.

Есть часы карманные. На днях подарил мне их один бедняк, человек, живущий поминутно, – как бы сам мгновенья обиняк – по часам его засечь не трудно,

хоть по этим вот на стольких-то камнях.

17.

Облупился старый циферблат. Больше, чем полвека, тарахтят в корпусе – КАКИЕ ВРЕМЕНА! За часы спасибо, брат.

Ты не представляешь, старина, как ты с нашим веком братски схож: правды непостижна глубина, ибо вброд переходима ложь.

***

Земля обернулась травой. Вода превратилась в ил.

Игде же любимый твой, который любимым был?

Идаже без бедствий, войн, без руля и ветрил вода это – море волн,

земля это – море могил.

150