Пепел слов. Tом 2

Из осени в осень, как будто из комнаты в кухню. Муж зол от запоев – от них он глупеет и пухнет. Сын курит в уборной. Я знаю. И скалится он на наше собрание бронзы и старых икон.

ДУРОЧКА

Да, была она у нас больно уж глупа. Изнасиловала раз –

целая толпа.

Был тогда какой-то слет. Раз с одним она снять всю ночку напролет пояс не могла –

пояс с трусиками враз – что-то там не так было. С тем и поднялась. Да и он дурак.

…Позабыла я, видать, многое о ней.

Я умела рассказать про нее смешней.

БЕДНЯЖКА

Бедняжка. Ей бы мужа попроще, помрачней.

Онет, ничуть не хуже

еекрутые вирши, чем у проныр-товарок

бесчисленных, но в ней нет пробивного дара – или лицом не вышла

или душою слабой не может покривить? Ее презренье к славе, увы, сродни недугу

тяжелому – тот жалкий самозабвенный вид заносчивой служанки при дарованье. Другу

очередному еле благоволит она.

Меж схватками в постели глаголит безумолку. Священный лик Марины мерцает по стенам.

Маринин дух незримо присутствует в каморке

очередной… Но горек

итруден сей черед друзей, обид, каморок

истрок, как рок, неверных. И вновь хозяйка гонит,

идруг бездарно врет,

хоть этакий тихоня, но подобрал, наверно,

очередную дуру. Темнят редактора. Печатают халтуру. И, следуя Марине

равно в судьбе и ритме, сказав себе ПОРА, три дня носила бритву

закладкой в темно-синем

Маринином собраньи… Но вдруг на вернисаж зовут ее собратья по шариковым ручкам,

илезвием – без крови – очинит карандаш

инарисует брови

она благополучно.

На этом вернисаже ей суждено читать. Она еще покажет

212

себя… Хоть это тяжко: опять напьются в стельку, и нечего опять одеть… И всё постелью

окончится… Бедняжка.

Наутро будут крыши и сивая метель

внизу… И скажет: «Тише» художник громогласный. Она, прокравшись в ванну,

отмоет грех и хмель и лезвие захватит

в обертке ярко-красной.

ДУЭТ

–Ласкай, ласкай его безмерно. И говори, что ты, де, первый, что больно, дескать, и впервой…

–Мамань, ты что? Ну, хоть второй…

–Вот дура, Господи, вот дура! Гляди – испортится фигура и рожу краской изведешь…

Вот давешний – чем не хорош?

Подумаешь, что лысоватый! Зато не будет блядовать и машина у него. Одет, одет-то как! Так нет же, нет –

подай мальчишек ей! Дуреха! – добра такого знаешь скока! Сильнее липнуть будут. Сам к тебе водить их будет…

– Мам,

кончай…

– А чем ты их напоишь? Шпана! Ее одной собою ты не насытишь – подавай им водки…

– Слышь, мамань, кончай…

–Смотри! – пора твоя приспела.

Иглавное, тверди, что первый.

Ивсё ласкай его, ласкай.

Они на это падки, чай.

ДАДИАНИ

Он – поэт грузинский. Точно я назвать его не смею, ибо знаю лишь построчный

перевод его стихов.

Он к словесности российской страсть великую имеет – Пушкин, Уткин, Боратынский – всех он перевел. Каков

перевод? Как знать. Сей страстью объясняю приглашенье на обед. Не знал, признаться, он, что я не тот поэт,

что знакомство не прибавит его славе оглашенья (всё ж нуждается в приправе их совписовский билет).

Жил поэт вблизи Сиони, скажем. Улочек теснины мне по сердцу там, хоть конный Горгасал, что за Курой у Метехи – интересен

менее в сравненьи с ними, но зато квартал еврейский на него глядит: герой.

Мы пришли на пир с женою. Среди вин и снеди пряной, средь хмельных мужчин одною женщиной она была.

А жена поэта Лола с группой женщин безымянных

подносила снедь на стол и не присели к нам. «Дела, – объяснил нам тесть поэта, –

214

есть у женщин поважнее», –

ипрочел нам два куплета: Байрон в подлиннике. Но разгорался пир веселый

ибез Лолы. Вдруг за нею было послано, и Лола, примостившись у «фоно» –

сев за фортепьяно, ладно – Лола спела нам умело, спела смело, спела славно

низким голосом земли, низким голосом ущелий и долин она нам спела песенку о всепрощенье – нам слова перевели.

Песнь о князе Дадиани, что лишился благ и славы (о зарезанном баране можно было б также спеть, если б тем, кто его резал или ел шашлык, могла бы мысль придти такая, если б мы воспели нашу снедь):

Дадиани, Дадиани, ты богат был, как долина,

и, как меч, сжимали длани кубок, женщин молодых! Но тебя всего лишили – сил твоих неодолимых и богатств несметных… Или ты уже забыл о них?

Дадиани, Дадиани, помни счастье, помни славу – если горе помнить станем, то испортится вино, –

помни, как великим пылом ты владел себе в усладу.

Всё, что было, всё, что было – было всё ж тебе дано! Перевод мой не построчен –

помню суть и помню то, что, как шашлык, как плод, был сочен этот уличный напев – и мужчины на диване

вторили ему столь точно, будто этот Дадиани был им родственником. Дев

полуденных не под силу описать мне. Эта Лола, может быть, была красива –

но красива – не мила. Спев, она ушла сейчас же из веселого застолья,

где с вином мешалось в чаше красноречие… Хвала

винам белым, винам черным, словно очи, крепкой чаче, слава женщинам (почет им), голосам их неземным – потаенным, как гаданье… Так поднимем наши чаши за красавца Дадиани и за Лолу вместе с ним!

АННЕ КАЛАНДАДЗЕ

Госпожа Анна, ношу я крестик из Кошвети «белой» (из меди он всё же – не из дюраля), помню церквушку, ту, что в Шиомгвиме, сам Шиомгвим – и ваш, и настоящий. «Эх!» – говорю я, вспомнив о Мэтехи. «Ой!» – говорю я, вспомнив о Сиони. «Эх!» – говорю я снова, и это – эхо Мцхета с его пустым Свэтицховели. «Вах!» – повторяю я, памятуя Джвари,

Вами воспетый, а может быть, нет – не помню. В Ваших стихах ценил я не руины, не верстовые столбы культуры торной,

не интерес к этнографии, столь культурный, сколь и высокогорный, не гордость краем,

216

Вас породившим – здесь Вы, пожалуй, даже слишком, ну, что ли, несдержанны – всё же, всё же нельзя о матери столь несокровенно, столь громогласно детям глаголить. В Ваших чистых стихах ценил я дар заклятья, древний дар заклинаний и заговоров –

вних Вы вложили уж коль не боль, так веру, всю Вашу силу надежную… Не изменишь, не остановишь жизни державным словом – что значит смерть, – об этом знает каждый –

вмраке преджизненном всяк побывал… но время

понять дано не каждому из живущих. И в заклинаниях Ваших время дышит, завороженно дышит: как будто в гору шел человек упорно от восхода солнца до удлиненья лиловых теней – шел он и шел, и вдруг остановился – выше идти не в мочь… И стало тихо:

ветка не хрустнет, как схватится он за кустик, камушек не покатится из-под шага, эхо паденье камня не подхватит… и в тишине – лишь тяжкое дыханье.

ПОМОЛВКА

***

За темными веками – подумать – ну и ну – как дальновидно, Гамлет, нашли тебе страну: морской прибой и камни морские холодны,

и ты один, как Гамлет, среди своей страны.

***

На Северном Приморье средь йода и смолы, где волны богомольно бросались на колени,

привиделась мне жизнь моя: падение скалы, что сдерживают жилисто сосновые коренья.

***

Анна Лунд в передник руки прячет.

Анна Лунд нередко просто плачет.

Проще плачь, служанка Анна Лунд, чтобы слушал жадно сын – шалун.

.

***

Апрель. Надулись вены деревьев и ручьев. Апрель – он неизведан, ошибочен, нечаен. Апрель – он первородней,

чем древний грех… О, чёрт! –

218

чернее подворотни кирпичными ночами.

.

***

Жил нерешительный самоубийца.

на небожителя камень свалился. Замертво пал он до преисподней,

пробормотав лишь:

«Да славен Господь наш…»

***

В стекле голландском замер его негласный лик – огромными глазами в налет зеркальный влит:

кто ж – Фауст он карманный иль шайки атаман, иль одержимый манией приличья Дон Жуан?

***

Студенту вечному про вечность задуматься сам Бог велел, раз в Опере красотки блещут, и каждое лицо – пробел, раз всё неясно, всё нечетко,

как … вечность, значит – за дела. Но меланхолия не черной, скорей чернявою была.

***

Страсть их лжива, иллюзорна, безотрадна и трудна – все сухими из позора выходили. Но одна выделяется из сонма – всё тела, тела, тела –

безответна, беспризорна и позорно весела.

***

Дюргавен, бессильна твоя карусель! Деревья осенние стали лысей.

Поросшая шерстью девица чудовищно с милым резвится,

на травы невинные сев.

***

Барышня за занавеской, вымысел едва живой, не надейся стать невестой господина с мостовой –

вымыслам твоим не сбыться – пред тобой он падал ниц, чтоб отвлечься, чтоб забыться, чтоб отчаяться вконец.

***

…И ютландки зря наденут свой смешной наряд:

не дождутся господина – он придет навряд. Прачки чистые и дамы – всех уведомлю:

не придет он на свиданье… даже к королю.

***

Пластика ночных заносов – отсвет на ее боках синеват и бледно-розов ранним утром. Так – солнце на нетленном теле нежно оживляет хлад безответной Галатеи – плоти зимний сад.

220