Пепел слов. Tом 2

Пусть приснится нам воочью хоть по сну среди ночи, наполняющей страну,

чтобы стал ее тяжелый темный сон в жуткой легкости похмелья невесом.

***

Город мой снесен, снесен. Оборвался телефон.

И не теплятся сквозь сон домики да маковки.

Я иду по Тбилисо – опрокинуто лицо:

«Как пройти, скажи, кацо, мне до Якиманки?»

ИХ ШКОЛЬНАЯ СВЯЗЬ

Их школьная связь (как они помогали друг другу)

закончилась бурно (и так же в сердцах началась).

Он замертво в отпуск приехал из армии – весь пропитанный смесью: лес, смазка сапожная,

ругань. В квартире чужой (где соседи ворчали, сочась), снимал он с нее новомодные эти одежды (она была школьницей, даже прогульщицей

прежде) – два года нездешних прошли, в сосняке

схоронясь. Она изменяла (поди ж!), и сама изменилась. Но самая милая, самая первая малость осталась и после ее секретарских утех.

От этого пил и болтал он, пока не утих. Она научилась тому, что они не умели. От этого теплые руки ее холодели,

когда по груди его детской, былой проводя, она восклицала: ой, волосы! – и в самом деле – и плакала после совсем, ну, совсем, как дитя,

забыв свое светлое в отсветах уличных тело, совсем, как когда-то – неведомо и неумело.

Наутро в косых переулках такси не поймать. Но лишь унеслась она в свой керамический

офис сквозь город, который любил он, покинуть

готовясь, он номер по книжке нашел и вошел в автомат.

***

Мне чуть-чуть бы еще посвистать без нажима и без искажений – просто так, будто денег достать и тебе надарить украшений всяких – кольчатых и цепных, затаивших свой цвет и цветных, каменистых и лицеприятных – пусть хранят отсвет глаз, столь открытых сейчас, безвозвратно.

***

Ты видишься мне полусонно, нежно, как в зеркале слепом, зазеленевшем,

в старинном зеркале с облезшим серебром, как в зеркала непроходимой нише, как в смутном зеркале, в котором мне ясна лишь кривизна.

***

Обретя под ногами твердь, в стороне схоронясь безгласно, мне бы век на тебя глядеть, «как на хороводные пляски»:

как в исконном ритме коснеть всё теснее ей, всё теснее, как движения эти подстать и блуднице, и Саломее.

162

ОТЧАЯНЬЕ

Из отчаянья выйти чистым? – нет, нечесаным, босым из отчаянья в отчизну

возвращался блудный сын.

В край, где брат трудился честно в самой темной из коммун, зная, что не выйти чистым из отчаянья никому.

А коль выйдет: постучится – скрипнет отчее крыльцо, промелькнет в окне лучистом предзакатное лицо.

Кто таков? – ему папаша скажет – и в ответ сынок,

поклонившись, жалок, страшен – спросит, где здесь путь меж пашен, до пристанционных башен, повернется, одинок,

и пойдет из палисада тропкой терпкой и родной,

сквозь стекло лишь отсвет взгляда чуя проклятой спиной.

***

Полдень, не скрытничай. Ночь, не таи.

Япередумал все горькие думы твои.

Долго, бездомно, бестрепетно и въявь передумал все горькие думы твои. Не отвечая им и не винясь,

ибо ничто не стояло преградой меж нас.

Япередумал их тысячу раз,

пока ничто не стояло преградой меж нас.

КОГДА МОЕ СЕРДЦЕ ЗАПНЕТСЯ

Когда мое сердце запнется, и вдруг – вдруг дверь распахнется на давешний стук,

ия упаду, не дойдя до пивной,

иноги топтаться начнут надо мной, возникнет в кольце их милиционер, известный знаток погребальных манер, и, чтоб мне вернуться из пьяной ночи, нажмет мне за ухом, где боль, хоть кричи.

Хоть мертв я навеки, но боль велика –

очнусь я и ртом бездыханным сержанту прошамкаю издалека – веснушек, нашивок мельканью: опять в простоте ошибаетесь вы. Но только воскресшие будут правы. Я умер. Я умер. Совсем. Наотрез. Каким бы я ни был, но ныне я трезв.

***

Кавказ без байронических прикрас. За кровь свою взыскующий Кавказ. Кавказ слепых обвалов и лавин, где правоверный дух неуловим

и по сей день. Кавказ, где не поймешь, где жест, где жизнь – где ножны, а где нож.

Кавказ, где терпеливый мерный взор дарован горцу – дальнозоркость гор, где волны гор – запомни всяк изгой – еще качнутся бурею морской.

Где Лермонтов, разгневан добела, стреляет в ваши души и тела, примерившись...

***

«We are not sure at sorrow»

Swinburne

Я хотел сочинить безымянную оду на изгнанье поэта из мрака и сброда,

164

из страны, где свобода во сне и в тисках, в край, где будет изгою свободней тоска.

Сочинял, но случайно я взял во вниманье – под обрезом страницы оттиснуто Mondаy July, thirteen и год nineteen hundred – с тех пор десять лет протекло – sixty four, sixty four…

Что прилично для оды, для лирика – горько. Вот потертая книжка, когда-то в Нью-Йорке написал в ней страницу покойный отец.

Вот и почерка вязь. Вот и связь, наконец.

Расстояние в смерть не покроет «Queen Mary» и «Air France», хоть лети с быстротою потери. Всё же смерть нас сближает мгновенней, тесней, оттого, что всегда неразлучны мы с ней.

Как когда-то сказал расписной англичанин: человек не увене уверен в печали, хочешь, прячь ее вглубь, иль неси напоказ… Оттого-то печаль столь уверена в нас.

Говорю с Вами чувствами столько нагими, оттого, что поэт есть реченная гибель. Говорю за себя – не за целый народ, раз мы связаны гибелью с ним наперед.

Есть же связь одиночеств в звучания гуде: Вы ведь чудо для нас, а не «память о чуде»*. Сам связует поэт, будто гибели рок – в этом чуде да будет он не одинок.

***

Пью за утехи горе-самозванца, за нашу дрожь от нежности и пьянства, за наших душ удушье и одышку,

за эту вот надежду, нет – за книжку,

иза тебя, поэт, на вид неробкий,

* Имеется в виду строка Иосифа Бродского:

«Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде».

иза тебя, красотка и сиротка,

иза тебя, торгаш, дружок мой бывший… Пью за тебя, жена – прости меня, Всевышний,

коль не ношу венчального кольца –

япью и пью за всё и без конца.

СТИХИ С ПОСВЯЩЕНИЕМ

«Никто не хочет знать меня,

хотя я нужен всем!

Скажи, мой друг, как звать меня? –

япозабыл совсем».

Ия отвечу: «Милый мой, продолжим лучше пир – зачем тебе фамилия, когда ты столько пил?

Ты всем известный пьяница без имени и дна.

Они ж – твое беспамятство, где стерлись имена».

НАРЦИСС

Нарцисс вторичный и текучий, водою воплощенный всласть, весь сморщится, чуть стоит пасть одной слезе из влажной тучи

на облик вынырнувший – всплеск! –

и лишь цветок к пчеле певучей склоняется, как василиск.

***

…как моря глыба состоит из капель, как из микробов – шепот или кашель, высок-песок из кварца и слюды.

Но мы на нем оставили следы.

166

ТЯЖЕЛЫЙ ЛИСТОПАД

(четыре стихотворения)

1.

Река. Холмы. Огромные растенья. На самой кромке пестроты осенней церквушки закатившейся кресты… Бревно лежало в листопаде пылком, и, уходя, мы бросили бутылку в почти что облетевшие кусты.

2.

Я прошлой осени в сердцах нанес визит. И было так: денек едва сквозит, на кладбище Немецком рвутся листья… Как вкопанные меж стволов стоят

старухи, памятники… только что в Тбилиси я был – и вот я в осени… Сто крат блаженней жизнь блаженства и напева… Кресты надгробий, звезды – справа, слева – пропеллер, лира, ангел, урна, дева, прохожих выжимки – и всё засыпать рад на веки вечные тяжелый листопад.

3.

Неподалеку от Таганки на берегу реки поганой, но на высоком берегу,

на берегу к тому ж осеннем стоит церквушка – ни гу-гу –

ипсов выгуливают семьи… Но не походит храм на явь: ему пристало бы стоять на берегу забытой Леты, где утонули все обеты,

ивсе века пошли на дно

смгновеньем этим заодно.

4.

А вот еще один ноябрьский росчерк. Уж скоро год я знаю эту рощу: района нового вокруг нее нарост неразумению подобен – прям и прост. Пивных оазисы. Родимые продмаги.

Автобусов далеких передряги. Метро потусторонняя нора… Вдруг эта роща явится с утра: она черна, подземна и ветвиста,

вороньих гнезд полны корзины виснут, и сучьев трещины в ноябрьских небесах столь глубоки, что их не описать.

Вороний крик, отчетливый, как детство, подобен трещинам в домах, растущих тесно, когда вороны стаею взлетят, крылаты и густы, как листопад,

неся в когтях безлиственную рощу в сырое небо над районом прочным.

***

Я крот метро ночного – ищи меня свищи:

где на поверхность снова

явыйду – сам не знаю.

Ввагонных стеклах лишь разводы смутных женщин и мужчин качаются… Так вот она дорога НЕЗЕМНАЯ!

ВОДИНОЧЕСТВЕ, КАК В РЕЧКЕ

Водиночестве, как в речке, глубина сверху солнечной игрою занавешена – в ней русалки куролесят допьяна, на безлюдный берег выплывая вечером:

их очам дает по камушку луна, пахнет водорослями, илом, свежей рыбою их волос зеленоватая длина,

меж грудей течет вода, как меж обрывами:

глубоко вздохнув, потянется одна, ах, до дна вздохнув и до изнеможения – ослепительная лунная спина разогнулась и застыла без движения…

168

Из деревни долетает лай собак, завывают поезда на лунных насыпях, и мигают самолеты в небесах

средь созвездий поименных и неназванных.

ДВА ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫХ СТИХОТВОРЕНИЯ

1.

Мне кажется, теперь я понял, как сродниться и неведомою связью.

Вот девушка в надорванных чулках, слегка забрызганных автомобильной грязью,

слицом, опавшим после двух ночей,

сулыбкою блуждающей – ничьей.

Яб век ее любил и утешал,

ируки холодеющие нежил,

ищек едва касался побледневших… но мы чужие, оттого не жаль ни плеч таких измученных, ни синих теней у глаз на миг неугасимых.

2.

Раз сочинив, а впрочем – не ее – расплывчатое только очертанье в осеннем транспорте усталого скитанья,

когда в стекло вечерний дождик бьет…

раз сочинив, но, в общем, не вчерне: у одиночества отчетливы границы – под вечер стал и вправду очевидцем своих созвучий…

Тайно, в толкотне,

действительно, со штопкой на чулках (но брызг автомобильных с синяками не спутал я), со сникшими руками,

где жилки нежились, и с тиком на висках,

у самой кассы, где водоворот, не замечая вовсе злобной давки, она сидела на протертой лавке,

вся сжавшись в этот безнадежный рот…

Что ж, вчитывайся: вот твоя печаль, вот ею обведенные глазницы, размазанные до висков ресницы особенно и вчуже очень жаль…

Но вдруг, оттаяв и взглянув едва, она меня узнала: это я ведь ее придумал нынче утром, въяве

не мысля повидать свои слова.

Метнулась к выходу, скользнув сквозь толщу тел,

и, чтоб не заподозрить мне ошибку, лицо ее, как я сказать хотел, окуталось нелегкою улыбкой…

Прощай, мое виденье! Ты права: несносны нам бесплотные слова, но не спастись от наважденья злого – и я тебя перепридумал снова.

ОБЕЩАНЬЕ

Кому же мстить за любопытство, как не тебе, чужая птица, столь оперившийся птенец, блестящий леденец!

За отчужденье, дорогая, за неспособность понимать такими тонкими руками

и должно рюмки поднимать.

…Но погоди еще, покуда я сочиню тебе печаль из вечеринок, из погоды,

из славы, из последней моды – изо всего, чего не жаль.

170