Пепел слов. Tом 2

***

Да, рассуждений будет много: де он принес вас в жертву Богу или, что попросту, не мог он – послушайте меня, мадам: Пигмалион – он не был болен – познав «познания» неволю, так полюбил свою любовь он, что даже камнем обладал.

***

Как созвездия созвучий неизменна, как изменчивость, извечна, постоянна:

что была ты? – греза, случай, локон, лента? – лишь очерченная речью стала явной.

***

Мне больше нравились служанки – их пыл затверженный и жалкий всё больше нравился тогда, когда я ведал, что ты страждешь, что ты верна любви бесстрашной, убита горем и горда.

***

О, я твоя: твое проклятье, твое отчаянье – объятья мои отторгли безвозвратно тебя от мира и людей.

Пускай твои тщеславны мысли, как грезы о самоубийстве, ты век останешься томиться в измученной любви моей.

***

Ужели нет надежды, милый? Ужель ты выбрался из пыла своей обманчивой души в остановившиеся зимы? Моя любовь неугасима…

Но не согреть любовью лжи.

***

Всё станет лишь грядущей речью, набором слов неугасимых – я сочиню тебя вторично среди сомнений и вражды – и станешь ты не интересна самой себе. И только имя останется в грядущем вместо твоих мучений… Подожди.

***

Ведь ты сильна: сильнее страсти, сильнее юности непрочной – не оттого ли, что не страшно тебе на этом свете жить?

А я страшусь и этой силы слепой, и страсти новобрачной: когда ты восклицала «милый», я трепетал в углу души.

***

Крещенье. Крещенье. Крещенский мороз. Отчаянья щепки и выжимки слез.

Не мучь себя, полно! Страшнее всех нужд – крещение холодом выжатых душ.

232

***

Одинок сей день, как всякий белый день в году, одинок, как мы, но как он всю вместил беду? Отвечают псевдонимы:

– грубо говоря, жизнь, как смерть, неповторима – не терзайся зря.

18.7.1977

***

Уха кухо1нных запахов. Сопение жены. Отеческая заповедь средь детской тишины, гуляние на лоне… и Гамлет наш, всерьез

прикинувшись Полонием на Гамлета донес.

СКАЗКА

Не желает он, принцесса, ни спасенья, ни тебя – страшной сказки интересней богоданная судьба:

камень, обратившись в птицу – недоступен, невесом – он не хочет обратиться в обручальное кольцо.

***

Он говорит, что я глупа, как поле или лес.

Зачем, зачем ему толпа? – ведь он не верит в лесть. Желать отчаянья – абсурд: его иль нет, иль есть оно… Веди ж меня на суд, чтобы себя обресть.

***

Мне ль пауков сухих страшиться – мертвы – качаются в сетях – в сетях запутанных своих же

итрепетных, как смертный страх – раз жизнь прошла не между пальцев, уже трясущихся чуть-чуть:

ты мне попалась, ты попалась! –

ия тебя не отпущу.

***

Миг всего несчастна Ниобея.

В камень обращайся, не робея:

лучше камнем быть, чем каменеть по моей забывчивой вине.

***

Прекрасная гостья пришла в самом деле – в глазах сарагосова теплая зелень – измучена рознью своей изначальной… и рот бледно-розовый стиснут молчаньем.

***

Я – сказочник. Ночью сгущаются сказки: еще беспорочны, уже сладострастны. Но лучше, но лучше, ничем не рискуя, я печь не дослушаю, свечку задую.

234

***

Следы на снегу ее тела. Следы

в глухие лагуны ее наготы, и резкая просинь под утро как раз, где теней отбросы над пропастью глаз.

***

Оставь, останься тень – темна, как шепот брачный – лишь лепестки ногтей твои еще прозрачны, исчадье пустоты, мой вымысел опальный, о, нет, совсем не ты – мне изменяет память.

***

Всё улеглось.

Всё, как лед, устоялось – тайная злость, подколодная жалость: смолкли, Регина, навеки, поверь, – буря органа, рояля капель.

***

Я мог бы доставить тебе наслажденье хоть тем, что оставил тебя наважденьем, иль ты не из тех, кому надобно всуе знать жестокосердно, как зло я тоскую.

11.4.1976

***

Думала ночами я, чем ты нынче стал. Всё же наша Дания – лебединый стан – оттого притянута я к твоей беде –

так от зноя в Данию тянет лебедей.

***

Забвенье активней, чем память. Забвенье – вот подлинно диво и душеспасенье.

Сон. Память коснеет.

Иныне, родная,

ядаже во сне тебя

ЛИШЬ ВСПОМИНАЮ.

***

Прильнуть к твоим глазам, заплаканным и чистым, и к лепету незамкнутых, как двери храма, уст.

Но в запертый мирок кровь робкая стучится. Отверженности рок связал нас, как союз.

***

Ночами в час зачатья я к вечности влеком. Дано мне это счастье – выслушивать тайком то ветра ноту злую, то лай собак ночных… И пусть тебя целуют и мучат в этот миг.

236

***

Легка, как крови белка, смела, как мысли лет – отваге этой беглой я научил ее:

глядит до исступленья в глаза моих забав, как с неба, на колени передо мною пав.

***

Уверен ты, наверное, что не жалею я

онашей встрече первой

висходе февраля…

Ты прав: я стала злее, безжалостней, старей. И лишь твою жалею уверенность, Сёрен.

***

Тогда я был, как счастье, чист. А счастья пыл –

он только чистым бывает… Сердце, не стучись! – но тем усерднее стучится.

***

Ведь по Киркегору труд мой – не навет. Всякий для другого – просто «человек», всякий для другого попросту «другой»… иль собственное горе, собственная боль.

***

Расхохотался громко один из псевдонимов, другой смолчал укромно, а третий – всех помимо –

«Заметьте, – молвил хмурясь, – как этот изувер двусмысленную мудрость двусмысленно отверг».

***

Покрывает слой известки – но непрочен сей покров – цирка радостное зверство: хохот, страх, зловонье, рёв. Но покуда вправду был он – был он весел и остер: клоун стер с лица белила, бледность смертную не стер.

***

Блестят мои латы. Сверкает доспех. Ах, будь ты неладен, житейский успех! – меня не бывало, не будет и нет:

сквозь прорезь забрала гляжу я на свет.

***

Один втихомолку я душу губил:

вел мысли обмолвку до подлых глубин,

где страх неподдельный… но знает о нем лишь блик на чернильном приборе моем.

238

***

Его карикатуры немеют перед ним – пред демоном, который, как гордость, уязвим, зато и тверд, как камень: на тысячу ладов он прав, непререкаем и к вечности готов.

***

Но все ипостаси вам поднадоели. Примеривать маски и мне, в самом деле, наскучило – вам ли, себе ли? – кому? –

в толпе карнавальной никак не пойму.

***

Пуста свобода, как квартира, с которой съехали – куда?

(пусть: Кромвель запретил Шекспира, а разве сотворенье мира не запрещали господа

людской свободы?). Пусто. Вязко. И даже крысам не до пляски. Пыль с паутины не стереть. Свобода – это только маска посмертная: под нею – смерть.

***

Как будто невесту – Регину свою, о, столь же неистово и на краю

он музыки бездну, о, что было сил, тем больше боялся, чем больше любил.

***

Он к себе ревновал даже Музу-жену, хоть она виновато перед ним унижалась и терпела проклятья, обман и одну

лишь красу свою въявь перед ним обнажала.

***

Душа предметней всех предметов, душа приметней всех примет,

безвестней, явственней, и это ль тебе не ясно,

мой предмет?

***

Не Гамлет, нет – скорее Йорик: загробный шут, кривляка мертвый – его удел забытый горек, как всякий, в сущности, удел.

Что ж, потешайся, Копенгаген, над этой мукою подметной, скрываясь в чащи и овраги тщедушных душ, дремучих тел.

***

Над смертью и криком занес он перо – теперь он владыка, теперь он – Нерон –

иарфа согрета,

ипальцы дрожат,

ивторит поэту грядущий пожар.

240