Пепел слов. Tом 2

Плыви, плыви без руля, ветрил, все равно куда, раз под тобой земля прозрачнее, чем вода.

***

Чтоб по тебе пройти, как по суху, земля, необходимо для начала, чтоб посоха змея

нас соблазняла, чтоб вождь средь жажды и беды

поднес нам каменной воды – ее ж в пустыне не звучало,

чтоб жидкую затем скрижаль воздвиг, и чтоб ее извилистый язык имел бы жало.

***

Ну, помаленьку трогай, гитара с шумами в груди! Коль мчат беспутные тройки, стало быть, нет пути.

Гуляй поэтому, поле! Гони, возница, в зенит! Веселье – кольчуга боли, как Эмили говорит.

На нашей земле подспудной – дорога? – как бы не так!

и если есть перепутье – на нем не дорожный знак, не камень, не ворон утлый, а подлый царев кабак.

ОБЕТОВАНЬЕ

1.

Огромный храм – орган, где божество мгновенно. Паду к его ногам – неверный, оглашенный.

Я оглушен, я глух, и мне тебя не слышно порою, видит Бог –

прими меня: я пришлый.

2.

А что такое Бах для иностранца? –

в спланированных точно городах я затерялся ночью, заплутался.

Дождя бормочет жесть. Но есть за облаками партита № 6 у Гульда под руками.

3.

Попробуй счастие сыграть, как пыль стереть с рояльной крышки. Есть Моцарт. Трепетная гладь:

за ней и дна почти не слышно.

Один на счетах – щелк, да щелк. Другой в стакан бросает льдинки. Но солнце всходит горячо, и Юдина играет дымку.

4.

Невнятен Гендель тем всезнающим эвенкам, кто цвета не имел и презирал оттенки.

Но скрипки, облетев орган земной и низкий,

152

слыхали, как напев в мгновенье коренится.

Мир для звучанья прост: он миг обыкновенный.

Ина любой вопрос

яотвечаю: Гендель.

5.

Боится речи скрытный – лишь музыке открыт.

Но дверь внезапно скрипнет, скользнет в потемках свет, во тьме нашарит руку – и больше тайны нет: поведайте друг другу звучания секрет.

БАСТА

ФАЛЬСТАФ

Фальстаф, тесна тебе могила и разумение тесно.

Броди, бродячее вино, пока не набродило.

Пусть старый принц по ветхой карте твоих мальчишеских морщин

людские дали изучил – его не попрекай ты.

Пускай наследник царских каверз, щенок, волчонок, Болленброк в приятельстве находит прок, до дна им проникаясь.

В тюрьме без выпивки, без пива

ивпроголодь не веришь ты монаршей мудрости спесивой

иправде тесноты.

Таков предел вранья, неверья и тряской трусости твоей. Скрипят классические перья тюремнее дверей.

И ты НАСТАВНИКА – Шекспира понять не сможешь всё равно – броди, бродячее вино, пока не набродило…

пока не набрело.

ТАЙНОЕ СРАВНЕНИЕ

Один эпизод я припомнил тайком. Ребенком я послан был за молоком.

Сказали мне строго, кастрюлю подав, чтоб я не разлил драгоценный состав.

154

Наполнена тара, и надо идти – и я прижимаю кастрюлю к груди

со всею младенческой силой и шаг за шагом плещу в себя страха ушат.

Оно, как живое, всё пляшет на дне, и слезы молочные льются по мне.

Боясь, что ускачет до капли, бегом бросаюсь я вслед за своим молоком.

Оно же, как будто и вовсе сбесясь, на плечи мне прыгает, падает в грязь.

…Прохожий помог мне, сказав, что сосуд, коль он не пустует, иначе несут:

ты с тем же усердьем хранимое в них подальше держи от волнений своих.

УЖО!

Не стало привидений бестелесных: брожу до петухов – ни короля, ни девы неразборчиво прелестной, что реет, атмосферу окрыля. Неладно, если прежние химеры

исчезли вдруг, как крысы с корабля – мерещатся лишь милиционеры телесные ночами издаля.

Но ждите: смертью душу утоля, уж я-то вам явлюсь, как призрак в дымке, похожий на рентгеновские снимки.

ГОСПОДИН ГЕРЦОГ

Господин Герцог, возжелавший связаться с миром – с живым или хоть с усопшим – потерял связь с собой:

отдельно билось сердце, отдельно молчала лира, и кто мы такие, собственно, на стоптанной мостовой?

Но в сущности всё сводилось к тому, что еврей-философ, мастак-социолог Герцог захотел пристрелить жену – и враз оказался бездельником никому не нужным и лысым,

один за чертою оседлости ну, хоть на секунду одну.

И всё ж в свою паутину не может паук попасться,

иГерцог обезоруженный на ниточке новой повис: основательно поутих он

в одиночестве, но в безопасном,

ииз прежнего цепкого кружева обреченно спускается вниз.

(ОЛЕГ ЦЕЛКОВ)

Ах, глаза у моей милки, словно щелочки в копилке. Шея стиснута в затылке у милого моего.

Уней руки – словно булки.

Уней ноги – в переулке. Вдалеке огней обмылки. И бутылка у него.

Что на свете ярче крови? – поднимите ваши брови – вам, конечно, это внове, невиновная мадам!

Что меж нас – лишь ваши юбки – купидоны и голубки улетели хлеще пробки, ночь оставив городам.

156

Что на свете ярче ночи? – черный цвет велик и прочен – больше ничего не хочем, ничего не захотим.

И глядит, глаза ощеря, жизни тайная вечеря в мир личин и развлечений за квадратами картин.

МОЙ ВЫХОД

В который раз играю Клитемнестру, но всё тесны мне и парик, и маска, как женская душа мужам тесна…

или просторна слишком? Вечер душен: то мрамор дне1вный жар в себе хранит,

игор гранит… Сейчас мой выход. Слышен овечий звон по склонам, и ромашкой целебной пахнет даже здесь внизу… О, мать моя, жена моя и дочерь,

иты, неукротимая Исмена, принадлежащая не только мне – ну, что же,

сыграем женщину – не преданность, а страсть.

(РОБЕРТ ЛИ ФРОСТ)

Не слишком ли изысканно ты прав, топтатель листьев и коситель трав? Ты затаенной спеси знаешь цену – не оттого ль так много дров, песчаных дюн, лесных бугров, пьяным-пьянехоньких коров и лошадей, и косарей, и сена в стихах твоих?

В ПОИСКАХ ЭДГАРА ПО

Где мы только ни искали мистера Эдгара По. Пуст из пустоты и стали сделанный аэропорт,

опустели пароходства и вокзалы. Ни следа.

Над загадкой этой бьется океанская вода.

Музыкант из Балтиморы, крупноглазый, с длинным лбом, не разыскан до сих пор он – может быть, он под запором, в страшной сказке под замком? и искать его не надо –

может, сам доныне он то Линор, то Эльдорадо ищет в звуках их имен?

КАРАУЛЬЩИК ТЕМНОТЫ

Снилось Блейку: муравей заплутался в мураве – среди веток, среди хвой в одинокой тьме ночной.

Но лучистый светлячок появился из чащоб.

«Не печальтесь, – молвил он, – не настолько страшен сон.

Я на уголь буду дуть. Жук с высот укажет путь. Вслед за пением жука в дом придем издалека».

***

Мне ближе всех пророчеств, изысканных впотьмах, трясущийся, как почерк, мой пьяница-земляк, который, вероятно, не доживет (дай срок), борцы-лауреаты, до ваших катастроф.

158

***

Излучинами речи он, зодчества знаток, и судеб человеческих,

средь звуков – скок да скок – кричит, кричит, как кочет, который чует срок, и что только не прячет

при этом между строк.

ТОСТ

Друзья мои, наполнены бокалы миазмами советского винца – давайте выпьем, интеллектуалы, за милых дам, за гомон карнавала,

где маски въелись нам в черты лица.

И ты, Пьеро, не доучивший роли, ты, Арлекин, сорвавший бенефис,

иДон Кихот по пьянке, поневоле,

иты, Фальстаф, и молодой король, и, конечно, Гамлет, посреди актрис.

Конечно, это Гамлет, это Гамлет – бездействие есть повод размышлять, не лоботряс ли он, не хулиган ли и не подлец ли он полулегальный иль о величье грезящий пошляк.

Иты, Офелия, легко, бездумно – и ты вжилась в полуслепую роль:

послушна ты, послушна до безумья, но не взирают на покорность судьбы, вода ж не пробавляется игрой.

Иты, душа, бедняжка, Коломбина – при красоте наглядной сирота, желанна ты, желательна, любима,

но взоры все вобрав, ты смотришь мимо, и дым заморский вьется изо рта.

И ты, о, рыцарь с поднятым забралом – напрасно ты поднял его, мой друг – под ним лица давно как не бывало, но это не тревожит нас нимало – твоих друзей и, главное, подруг.

Все выпьем за веселье карнавала! И ты, наш соглядатай в домино, покуда выпивки еще навалом,

иполночь только-только миновала,

идо рассвета долго и темно.

***

Сотрясается Кассандра. Плачет в Библии пророк. И не втиснуть невозбранно

крик «РАСПНИ» и крик «ОСАННА»

в поучения урок.

***

Товарищ мой, как будто забывший про меня, желаю поминутно, былых обид не мня, чтобы от ночи муторной тебе – какой тут грех – наутро, ох, наутро остался хоть ночлег.

СРЕДИ ОСЕННИХ ВСТРЕЧ

Ночью нет на свете пива – вот беда! Расстаемся: ну, счастливо! (навсегда).

Два пропойцы беспечальных, как во сне, у прилавка повстречались в толкотне.

Всё, что было, поделили пополам – разойдемся сиротливо по углам.

160