Пепел слов. Tом 2

***

Сократа нет во всех Афинах – напрасно ищет дивный взгляд: Сократа нет. И от обиды прекраснейший Алкивиад, изверившись в своем народе, сам превратился, как мираж, в Сократа, в мудрого урода…

Но где ж теперь красавец наш?

СКАЗКА

Ночами из-под церкви выходит конь-мертвяк:

по стогнам чуть очерченным он скачет через мрак, и смерти ожиданье охватывает дом,

коль призрачное ржанье ты слышишь под окном.

***

Выбирая себе жертву, наперед реши, хватит ли воображенья у резвушки милой,

чтобы в нем явился ты столь непогрешим перед вымыслом пустым, перед детским пылом.

***

Мозг безобразен. Студенисты воспоминанья: Вебер, вальс, склоненье над аккордом низким, взгляд искоса, цветы из ваз – всё это было поминутно и повторяемо точь-в-точь:

тот миг и этот миг, как будто… их зачинали в одну ночь.

***

Невеста в миртовом венке прозрачна, как намек – она не видима никем – лишь я провидеть мог, как шел от тленья вдалеке сей юности дымок.

***

Музыкант бродячий – в ступе улиц, каменных досель, слышишь, слышишь: он пригубил непослушную свирель!

Ты прекрасна, ты желанна – слышишь, слышишь или нет? – менуэт из «Дон Жуана», моцартовский менуэт.

***

Он предал меня ради… на муку, на позор!.. Весь город судит. Рады предательству. Позёр – он предал меня ради (бывало слезы лил) очередной тирады бесчувственных чернил.

***

День расставанья был хитер. Я слез любимых не отер.

Не говорил себе во зло и не смолчал я:

в кондитерской, доев пирог, спросил бумагу и перо … безупречный слог почти с печалью.

222

***

Я превратилась в ночь: спуталась с ней, сплелась. Прочь, покрывало, прочь – слишком горяч атлас. Мысли, как слезы, злы. Злость, как волос ожог. Огненнее смолы прикосновений шелк.

***

Но вот прозвучал он – решительный шаг – земля закачалась, и камни дрожат.

Могильщиком серым от этих времен в том землетрясенье всё роется он.

***

Пока вина свежа, как рана или голод, бежать, бежать

во всю хромую прыть: о, я вас научу

пронизывать, как холод – так не пронзить мечу и стрелам не пронзить.

***

Стенаний тайных долгие лозы, гроздья рыданий, зеленые слезы – о, виноградарь,

плоды не собрал ты, но сколь был отраден сей виноградник!

***

Ну, вот мне и больно. Пора за дела.

(В Берлине довольно неважно готовят.) Не чёркать страницы,

ажечь их дотла –

иМуза-девица изволит!

***

Совлекает Муза свой девственный наряд. Он ей верным мужем останется до гроба. Фонари берлинские за окном горят, но голая девица

не чувствует озноба.

***

Он обожал свой дар бессовестно, бесстыдно. Он Музой обладал беспечно, по-мужски, до завтрака ли всласть, поужинав ли сытно… Ни Бога не страшась, ни происков людских.

***

Я уподоблю тебя (пусть любой из людей бесподобен) я уподоблю тебя

Ифигении – экий злодей – ты на костер моих слов

всходишь трепетной и молодою, чтобы пыланием слов мог удивить я людей.

224

***

О, это пытка, а не проза – поэт, ты прав, непогрешим – запоем пить чужие слезы, играть

отчаяньем чужим.

***

Память, смилуйся над ним – он вернется из Берлина в город свой неумолимый жить до истин и седин.

Ты прости ему и страх, и гордыню, как Регина,

чтоб не превратил в сердцах он ее и град в руины.

***

Он роется в землетрясенье, давно сомкнувшемся, застывшем – толчки подземные все тише звучат и в сердце, и в земле. Давно ушли погибших семьи, неся свой скарб, ведя детишек – лишь он, как прежде, безутешен, все ищет в пепле и золе.

***

Икто-нибудь наглый, о, с удовольствием! женится на Регине Ольсен –

на чуде, на девочке – экая страсть!

Ипастор отечный

не даст ей упасть.

***

Фридрихсберг. Всё миновало.

С Круглой Башни смотришь вяло: проплывает по каналу королевская ладья – улыбаются монархи всем зевакам… И над парком

поднимает листьев бархат ствол старинного литья.

***

Вблизи от Северных Ворот – там, где аллеи поворот, живое озеро живет своим сияньем.

Мостков потресканный настил, и там, где плыл заката пыл, мальчишка с удочкой застыл, как изваянье.

***

И всё ж не Дон Жуан ли он в плаще своем проклятом –

ведь Дон Жуан – Пигмалион, любивший столько статуй – он их во множестве ваял из векового камня и вожделел, чтоб материал

стал плотью окаянной.

***

Приглядитесь к Дон Жуану – в церкви он Эльвиру ждет, где вкушают христиане музыки запретный плод –

Дон Жуан, полночный демон – рясу носит он, как плащ, и ему отдавшись немо, дева милая, не плачь.

226

***

Зачарованы невесты где-то в сказке неизвестной, и в тщеславии подспудном онемели женихи…

И фонарщик с тенью черной зажигает свет вечерний, освещая преисподних душ ночные тайники.

***

С тех пор, я уверен, на том берегу, как вкопанный, ветер застыл на бегу –

и море, и шхуны – всё впало в столбняк –

исосны, и дюны,

идни, и ивняк.

***

Море, где волны любили друг друга и благовонные сосны полудня – всё это ныне,

как счастье, безлюдно – будь там иные приблудные люди.

***

…Нет, нынче к брату не пойду. Устал. Опять скользить по льду. Да и в семействе братца меня почти боятся.

Что ж новенького, Новый Год? Забился сажей дымоход, и разъедает горло

декабрьский привкус торфа.

КУЧЕР:

– Любили поболтать со мной, когда, бывало, прокачу их за город вскачь на ретивой, хотя порою их причуды понять мне было мудрено, и не смекал я – всё одно – со мною спорили умно1,

хоть и назвали раз пьянчугой.

***

Заглядывай в кофейни

ив окон полыньи, знакомых птичье пенье улыбкой помани

ив разговоре с кучером пеняй на бурь погром… А после в мир измученный ступай, грозя пером.

ШЛЕГЕЛЬ:

Чуть-чуть неуместна надуманность мук. Однако умело, возвышенно пишет… Но знаешь, жена,

мне представилось вдруг: чем ниже душа, тем суждение выше.

***

«Спасенье безопасно», – сказал суровый пастор своей суровой пастве, не опасаясь впасть

в ошибку, в жизнь, в отчаянье – и это замечанье услышал я случайно – никто меня не спас.

228

***

Не лгал, о, не лгал я тебе, моя страсть – я так полагаю:

не лгал отродясь – нет, верил и сам ведь до спазм и до слез, когда я писал тебе письма взасос.

***

Да знала ль ты в смятении, как наслаждался он, «несчастнейший» из смертных, отчаянным трудом, как бились его вены – всей крови хоровод –

в холодном вдохновении бессонниц и зевот?

***

Чистота твоя бестрепетна и бессмысленно слепа, как девического лепета благозвучье, как судьба. Я иду по краю пропасти, но не замечаешь ты

ни тщеславья моей робости, ни бесстыдства нищеты.

***

Ты замкнута, как терем, своею чистотой.

И входят только тени под кров кисейный твой. Там за семью замками, за стенами фаты

их превращаешь в камень, в свою загадку ты.

***

Не только боль, не только время тебя бесследно поглотили – ты вся ушла в его творенья, в трясину смысла, где и сам он исчезал, но погружаясь, сам поглотить себя хотел он… А ты испытывала жалость к тому, что жадно он писал.

***

Забылся я. Ты не входила в мои слова. И как могилы

искусственнейшими венками я их напрасно украшал.

Но вот ты здесь. Здесь очень низко: мы встретились в чужой гробнице, и, как в те дни, что отмелькали, мне снова больно, снова жаль.

***

Проста, как прощенье – Регина, ты проще элегии, гимна, но глубже взыскательной мысли – невинна твоя правота.

Что горечь отчайных речений, что проповедь веры учёной пред той на лице твоем милом горчайшею складкой у рта.

***

Уже вино не веселит.

Не зажигает искра Рейна. Я ухожу в свои творенья, оставив приоткрытой дверь.

О, как далек твой светлый лик – я стал его сиянья тенью, но ты хотя б ее моленью

еще хоть раз, хоть зря поверь.

230