Пепел слов. Tом 2

***

Тебе ль Шекспировы замашки, ах, Гамлет, Гамлет мой бумажный!

Но так же больно, так же страшно – куда ж ты прячешься, герой? Гляди: на сцене та же труппа

итак же зритель смотрит тупо,

ив заключенье те же трупы лежат всё тою же горой.

***

Всё предисловья, предисловья: самоубийство – плод тщеславья и смертный грех, ты знаешь, пастор, но втайне знаешь о другом – что мужество не безопасно,

что смерть смертельней прегрешений, что ты слабее, чем решенье, хотя и виноват кругом.

***

Школяр и лабазник, сановников рой, епископ и бездна торговцев, король, девицы, пьянчуга, владелец пивной – смеются – о, чудо! о, бред! – надо мной.

***

Журнальные насмешки и встречных взглядов яд. Хотя издевки нешто провидца ослепят – открытие отрадно, хоть оторопь трудна:

БОЛЬ СТОЛЬ ЖЕ ЗАУРЯДНА, насколько и страшна.

(СКАЗКА)

Великан неуязвимый, сердце спрятав злое, превращал людей в руины он единым словом – так легко повелевал он, но на острове пустом его сердце изнывало,

как бессилье, как восторг.

***

Окно мне застит тесная, как истина, стена (уже у Достоевского описана она), чтоб думал я веками, ту стену увидав:

что ж безысходность – камень? иль безысходность – даль?

***

Вот и словцо: терпенье – медлительная высь – Регина, о, теперь я усвоил его смысл! Скорей кусайте перья и в голую тетрадь пишите о терпении терпеть и умирать.

***

Я вам рисую бесчестье и стыд: точится сурик из строчек босых, сгнили детали

под смыслом, а над – камни, летая, как птицы, свистят.

242

***

Останешься неведомым, как заговоры ведьм, в известности заведомой ты затаишься впредь,

любовник без возврата и вечности жених, хоть медик диковатый диагноз сочинит.

***

Летят ночные совы

всвоих ночных лесах. Магистр богословия испытывает страх

вполночном кабинете, где аккуратно, в ряд бесстрашные предметы вокруг него стоят.

***

Читайте покуда германскую чушь, не чувствуя ада

вчистилищах душ, покуда я, грешник, не понят никем – Фаларис, сгоревший

всвоем же быке.

***

Весною тени режут, как ножом, тепло и холод – всё на зло и благо деля, но где же

в людях ты нашел весны приход, весеннюю отвагу?

***

Недавно на цепи – и вот: собака цепь свою грызет, но, не порвав своих цепей, скулит и лает – и в чём же всё ж ее вина,

зачем прикована она, пока не обвинит людей, не понимает.

***

Есть у сказочных мышей

икороль и королева,

иу королевы – шлейф,

ау короля – корона.

Но спрошу у вас – ужель это вас не покоробит: существует ли где-либо серый бог мышей?

***

Не только журнальная сволочь иль тайный советник-дурак, никчемный король – но мелочь любая – коробили так его (хоть далеких оваций

звучанье сносил он вполне), что он предпочел оставаться лишь с Господом наедине.

***

Навязчиво, как бредни, но кажется мечтой, граничит повторение с предобморочной тьмой: легко и неизбежно всё повторится вновь

хмельнее, чем надежда, больнее, чем любовь.

244

***

Гул толпы на Эстергаде, экипажей праздный стук, раздраженье от погоды, от детей, собак, старух – всё бы, кажется, исчезло (исчезало, и не раз), если бы сознаться честно, в двуязычье впалых глаз.

***

Хоть нет стремлений живых и ярких, как нет оленей

вОленьем парке, всё ж если лень вам и если жарко, то есть АЛЛЕИ

вОленьем парке.

***

Он ЧАЯЛ отчаянья – замкнутый круг – любитель печали полночной – молиться не мог, но, отчаявшись, вдруг смеялся, как Бог:

в одиночку.

***

Витки чернил чуть золотятся – ты сочинить, согнуть их мог, как Бог змею – Он святотатство и святость вьет в один клубок.

***

Но ты, изгой, не унывай – живи себе без крова и свой бескровный каравай

не собирай по крохам – насвистывай, лети, как лист среди высокой чащи… Твой посвист, словно камня свист, к тебе ж в висок летящий.

***

Убогий сын почившего отца, скажи – один –

безгрешности двужильной и облаченным силой подлецам: сильна не жизнь,

НО ВОЗРОЖДЕНЬЕ К ЖИЗНИ.

***

Раздвинулись сроки. И он между строк, как Бог, одинокий, покорный, как Бог.

В руках, словно лезвие, узкий призыв:

ни дня без болезни, ни дня без слезы.

***

Кто ж протянет руку – на! из благополучья? – только зонтика верна костяная ручка да дверная ручка в тот

мир, где он ночами с некой совестью живет, старится, прощает.

246

***

Пигмалион с тоски, с тоски, и не дождавшись чуда, разбил он статую в куски, того не чуя,

что там под гладким холодком, под камнем, что разбил он – живое сердце испокон, не шевелясь, тайком, тайком – его любило.

***

Мне мнится тот церковный двор, что означает «киркегор»:

кругом ютландский вереск растет, во всём изверясь… Окрестный край настолько гол, что видно Богу сквозь простор, где человек, где зверь он.

***

Зимой – орган, весною – клавесин, а летом гам,

но в нем слышнее флейта. Лишь осень скрипкой плачет, голосит над болью скрытной, над гобоем летним.

***

Ты выбился в судьи, в клеймители зла, но всюду, но всюду тебя стерегла надежда, как взгляда внезапный ожог, как женских нарядов безудержный шелк.

***

О, если б я родиться в сетях рыбацких мог,

я б жил, подобно птице, не собирая крох: отчетливей, чем мысли, незыблемей, чем рок, пивной похлебки миска, картошки чугунок.

***

Ячерный фонарщик – исчерпан и стар –

я– мелочь, я – сдача, копейка в копилке…

Ягород зажгу

и снимаю нагар со свечки, фольгу

с заповедной бутылки.

***

В ветре прилива – прилипчивый йод. Неба дождливого водоворот.

Бури усердные гулко слышны

вглубинах сердца,

вглубинах страны.

***

Свобода – дело частное – так возвещал он всем. Глухой и непричастный не внял ему сосед. Утратила, утратила в искании свобод

держава порнографии его исканий свод.

248

***

Храм на грехе, на униженье – невдалеке на возвышенье:

над кучей вычурных лачуг, где все правы,

ну хоть чуть-чуть.

***

Не я, не я воздвиг сих слов каменоломню, хоть вижу из-под век

подкожный мир вещей… Ты не единым жив куском – кусай же локти среди единой лжи, запретных… овощей.

***

Сднем рожденья, господин магистр! Чу: настроил свой костер оркестр. Музыканты – ласточки слетелись. Черный дирижер возник, как крест. Моцарт. Глубина виолончели.

Что под ней – под этой глубиной?

Сднем рожденья, скорбный образ мой, с днем отчета в вечности и цели.

5.5.1976

***

Сперва лишь дни рожденья, потом и дни смертей мы отмечаем… Где он –

сей Вольфганг Амадей? –

внем слишком много рая,

аад вам – до колен…

Нет, пусть нам доиграют Рамо и Куперен.

5.5.1977

***

А осени не надо ль? – той осени златой, где листопада падаль – полет и цвет литой – той осени нетленной, как золото, когда ты, как былое лето, тепла и молода.

***

Ты, как ветер потерь, преисполнен листвой, той – твоей, но теперь далеко отстоящей. Видно, этот полет – он и есть существо твоей мысли – ведь вот как пуста твоя чаща.

***

Где-то запалили желтую листву. Сероватой гнили вторит синий запах. Ветер вытер насухо красную сосну, звонниц мел в ненастье выяснив внезапно.

***

В осенней чаще терпко. Мертвый дёрн.

Ворон вечерних облетели клочья.

Смеркается чужая мыза днем, как наши мысли непроглядной ночью.

250