Пепел слов. Tом 2

Но, не смущаясь выкриком нимало, прервался сон… бессонница дотоль.

***

Мне снилась горькая обида. Я спал в конторке на полу,

а за окном блистало новолунье, на дне его неслись автомобили к заправочной колонке за углом.

В руке моей дымилась сигарета,

икнига, растворившись на груди, сама себя листала… Шли пьянчуги последние, бесследно исчезая,

здесь в двух шагах за илистым стеклом. Уж огонек почти коснулся пальцев,

ивздрогнул дом: огромный, серебристый, глотая тишь и надрывая дизель, по переулку полз рефрижератор

ишарил фарами…

Но там, еще во сне

где тоже нет спасенья от обиды, а беды даже явственней подчас,

но где сознанью тоже снится ясность, я понял вдруг, что даже у обид еще надежда есть на пробужденье.

***

Сказать тебе? Какой любви ты ждешь? Любовь не дар – она всегда потеря. Кто любит – одинок и неуверен, отдал ли всё безжалостно… И что ж? – опять один: всё отдано до капли, и пустота не устает зиять…

Но ты еще живешь и дышишь, знать, и вправду ты любим и счастлив тем, не так ли?

ЭХО

Не то ты, эхо, отвечаешь, молчи: ослышалось ты, видно! Молчат обиды и печали да так, что и тебе обидно…

Чай, за день вдоволь накричалось и заговариваться стало.

Но ты ошиблось – и усталость молчит, как водится, устало.

В лесу не встретишь человека – в нем тишь, дарованная свыше! Молчи, завравшееся эхо – никто, никто тебя не слышит!

***

Роса всё крупнее. Дорога кривей. Кукует кукушка. Трещит соловей. Пищат комары.

Икукует кукушка.

Ив чащу ушла, усмехнувшись, опушка. Костром потянуло к древесным домам. Ошиблась тропа. Обманулся туман.

***

Избушки-прабабушки, храм без креста, слепого проселка кривая верста, мужик на корове, да пыль на траве, да баба с цветочками на голове, телеги, телеги, паром или плот –

весь край залежавшийся где-то вот-вот исчезнет навек и не явится впредь – лишь стоит пьянчуге глаза протереть.

122

***

Владельцы сострадания расчетливо щедры. Проценты с подаяния они получат, что ж! – преподнесут себе тайком роскошные дары… Но в обращении таком одна монета – ложь.

***

Н. Г.

Москва, где каждый будет сыт, где продается дефицит, где есть и детский сад, и суд, но есть ли стыд?

Москву не скроет белый снег: не хватит снега – смех и грех давно смешались, и для всех едва ль страшней простуд…

Москва – чистилище труда: родные бросив города, найдут здесь кривда и беда себе уют.

Москва, Москва – она зимой ветров распределяет вой, но над тобой, но над тобой они поют.

Решаюсь я тебя просить, прости нам эту волчью сыть

ивсё, что можешь ты простить,

абез прощения невыносимо тут.

ВО СПАСЕНИЕ (1971–1972)

ПЕРЕПУТЬЕ

Ветер – сам он не продрог, и полям – самим не вольно… На кресте из двух дорог нет ни камня и ни ворона.

Где свобода ходит вскользь и пространство порастеряно – перепутье – крест людской,

Божьим Промыслом содеянный.

Выбирай вольней – и глядь, пропадет душа меж бедами… Но ВЕЛЕЛ ЛИ ВЫБИРАТЬ

НАМ ГОСПОДЬ – о том не ведано.

Что пути сюда свело?

и откуда страсти крестные? – только полю и светло, только ветром и насвистано…

***

Вблагодарность иль от жалости, или – знаю почему – только всё же сердце сжалось, вторя сердцу моему.

Вокружающих сомнениях – будто в полночи родной, где застывшее мгновение лишь само себе виной.

***

Чем же совесть не унижена, как ее не унижай? –

124

тем, что выстрадана нежность, как страдою – урожай.

Погодите и не путайте! – у беспутства три пути –

только подлинному путнику все равно куда придти.

Перепутьем тем повенчаны – Боже, верь и породни! – и поэтому навечно

средь людей теперь одни.

***

Одного простить, не почетно ли, чтоб другого сохранить непрощенного?

Сохранить – а к чему – из отмщения? – нет, чтоб ведал он вину без прощения.

***

Стало пусто в мире тесном – мир развеялся, как страх – эти вскрикиванья детские – все, что есть в моих руках. Не обеты – а объятия.

Клятвы, в сущности, проклятия, потому что нам нельзя нежность всю отдать и взять.

***

Сад в шести шагах отсюда, но туда мы не пойдем.

Дом совсем вблизи: с полсуток – мы покинем этот дом.

Время года выбирая, означая день и час – мы воистину пируем,

только счастью поручась.

***

Мы встретились с тобою так (ведь ты не помнишь и не знаешь): уже листвы сладчайший прах в златую собирался залежь, и наступал неясный год,

пахнувший ужасом давнишним…

Ябыл несчастен, глуп и горд,

Аты была такой, как нынче.

***

Всё как есть и всё как водится. Остается позади:

где сошлись – там и расходятся впрямь идущие пути.

Словно корни когти ворона и врастают неспроста в эту надпись заговорную придорожного креста.

Сказки ль нам того не сведали, милая? – да, мой родной – путь один – а справа, слева ли – путь единый, но иной.

ВО СПАСЕНИЕ

Я апологию намерился составить несчастному убийце Дон Жуану,

любившему лишь женственность – не женщин – и заплатившему за это славной жизнью.

Любившему не женственность, а женщин – и каждую любовью безвозвратной, неповторимой, пагубной и щедрой, единственной любовию своей.

Что командор как не кусок гранита?

Что монастырь – лишь каменный застенок.

126

Но кто сдержал в руках все эти нити, как держит сердце кровь тугую в венах.

СТИХИ С ПОСВЯЩЕНИЕМ

Он рассказал о милой всё, что мог. И вслед за тем окаменел, умолк –

нам откровенность не несет спасенья… По улице пустой и предвесенней среди вотще гуляющих семей

другую женщину он слепо вел к себе: она породисто плечами поводила, смеялась горестно, отчаянно лгала, пожалуй, даже счастлива была… но он был счастлив скорбно и уныло: давно все это было сказано дотла.

***

Я в тот же воздух мартовский войду из прошлого, спустившегося ниже: бескровный след твоих шагов во льду я пригородной ночью не увижу…

Во льду текучем узкий след – настанет полдень – и растает, но только полдень не настанет, как полночи насущной нет.

***

Задуматься надо и надобно ждать, во сне безответном по имени звать –

ивсе понапрасну, сжимая виски,

исчастья не мочь отличить от тоски, тоски ли от счастья слепого, и все ж легко это бремя нести:

истрашную правду, и щедрую ложь в душе моей нищей найдешь ты.

ДВА ГОЛОСА

Мне трудно жить в твоих стихах. Уж лучше я в себе самой останусь, в себе самой, где горе и усталость и память милая, и о грядущем страх. Мне трудно жить в твоих стихах, где близкое душе настолько чуждо, что вспоминать уже не нужно, о том, что не забудется никак.

Да, ты права: чурается людей любое их изображенье – искусство – это только искаженье,

как в полдень четкая существованья тень. Мы говорим, но только обо всем.

И не к тебе сейчас я обращаюсь, нет, я с тобой безжалостно прощаюсь и оставляю вымысел и сон.

***

Болит душа без умолку, но вот уже апрель:

все падала без умолку, да высохла капель.

И что б все это значило? Кто ж мучался, любил? – вода ослепла зрячая, иссохнув до глубин.

***

Мне нравятся дворы, дворы, задворки – там на окраинах, где воздух столь прогорклый, где запустенье столь подробно и многозначно в мелочах,

где всяк предмет погиб или зачах, но небо где еще огромно:

ни лишнего над ветром этажа – тем выше безутешная душа.

128

***

Е. Г.

Обидой трудно не дыши, надейся безысходно, коль буду низок без души, тебе всецело отданной.

Одно на свете нам дано: нас времени веретено в круженье центробежном сближает неизбежно.

Не ходят сроки напрямик – всегда внутри единый миг, и он грядущее проник надежней, чем надежда.

В стране погон и голенищ, и всем – босяк и пасынок – тобой богат, тобою нищ,

мне средь судьбы с тобою лишь смертельно безопасно.

18.7.72

***

Ну, как тебе живется? Получше? – ну, так что ж: иной судьбы сиротство еще не тем запьешь.

Не ведаю напрасно,

какое в этот раз нашла себе убранство взыскующая страсть. Но я прошу нижайше совсем уже извне: прими в иную жажду забвенье обо мне.

***

Притворное и мне оно претит – о людях тягостное знанье,

известное, в конце концов, заранее, но в миг раненья острое на вид.

И я о людях ведать не хочу не из боязни спешки иль ошибки –

из жалости, из горестной улыбки…

Лишь оттого мне это знанье по плечу.

130