Пепел слов. Tом 2

(СУЗДАЛЬ)

Я смотрю на Покровский внизу монастырь, состоящий из линий прямых и простых: здесь убили царицу ей-ей Евдокию – вот ведь были решенья какие! – удавили под вечер во имя Петрово…

(Петр был враг, т.е. рок человечьего рода).

ПОРТРЕТ

1. ФАС

Про такие говорят – де убрала волосы старинные и твердые. Неподвижно на лице ее развернуты бабочки глазастые крыла. Очевиден их ночной полет до цепной осознанной неволи, и над ними, будто над Невою,

всё бровей чугунный переплет.

3. ТРИ ЧЕТВЕРТИ

Голову показывать толпам по-палачьи ухватив сияние и слиянье влас, в жизни, как и в живописи, принято у нас.

…Лишь за соучастие в человечьем плаче голова наказана и глядит на толп, наконец, постигшие их гибель и потоп.

***

Широкий снегопад над домом накренился, исчез вдали завод, тот 1-й часовой,

и тополь тот, что в памяти моей укоренился, забыл свой долгий век и облик ветхий свой.

Кончалось воскресенье. Было жалко. Снег ощутимо превращался в тьму. Сарай, сугроб, навесов полушалки, над красной баней воронье,

внизу старухи и кошелки – снег погрузился в снег – конец всему.

Там жил тот самый, ставший нынче мною (я сам не видел никогда его лица)… Мы повстречаемся когда-нибудь, как всё, что есть земное – застывшей ветви два ее листа.

ВАЛЬС

В чудесном двадцатом веке от Рождества Христова жил-был король крестовый жуликов и бродяг.

И меч вынимал булатный, слова говорил он блатные при этом, и все патриоты с почтением слушали их.

Ведь все они верили в чудо и все провинились в чем-то – рабы и рецидивисты, ограбленные воры – они короля любили, зачатого очень порочно, красивого, расписного, с волнистою головой.

МОЛЕНИЕ О ЧАШЕ

«Да минует меня чаша сия»

Вызов несметным христьянам послав, – «Мертвым не стыдно», – сказал Святослав.

«Смерти сыскать мы явились сюда: некуда будет бежать от стыда».

Князю в ответ христианские вои: «Головы наши с твоей головою вместе на грецкую землю падут – или от вин христианских и крови

12

чашей с краями налитою вровень пусть они кругом пойдут…»

ЗИМА

Говорю тебе я каждый раз: «Зашел бы, дорогой! Мы тебе подъезд укажем деревянною рукой, назовем этаж и номер

нашей двери и звонков – сколько надо. Коль не помер – ровно в среду – как закон».

***

Каждодневно бор-корвет из туманности сосновой возникает

снесомненным мною на корме

вчас, когда мешает ветер листья – кашеварит.

Каждодневно ест коза необъезженную улицу, съедобную покамест, к сожалению, не в силах рассказать,

как вкусна земля у нас – у коз и овц под облаками.

И каждодневно – дым с реки:

из течения песчаного до звездного свеченья в час, когда густые старики на бревне отполированном сидят ежевечерне.

РАЗНОВРЕМЕННОЕ

Был найден гриб и ежевики куст, скелет лося в лесу был найден нами,

мы обнаружили, что меж костей он пуст – и этого едва хватило на день.

Теперь, перешагнув через сугроб зимы происходившей и прошедшей,

я, человек, того лося нашедший, его в могилу прожитую сгреб.

ЦЕРКОВЬ ПОКРОВА НА НЕРЛИ

1.

Отечна старица. Патриархальны вязы. В воде установилась,

пройдя сквозь серый воздух,

белесая святая Антинерль:

она поверхностна на старице осенней, как листьев плавники, как Вознесенский, и нету даже водорослей на ней.

2.

Церквушка. Вышка. В поле. В колпаке. Помечен крестиком к ней интерес всеобщий. Марий нарубленных носы, и лбы, и очи, и сторожихино белье невдалеке развеяно. Не верится, что де она – холопов нас – к себе не приближает,

что Млечный Путь ее на мраморной воде столетья гордости и страсти отражает.

Я отрицаю в ней смирение и смердность, как в наших изменениях – измену.

СПАС НА КУПАЛИЦЕ

Она за много сосен видима,

ивсем полям окрестным ведомы стога покрытий и овины пристроек – хоть до половины – еще за много лип, за много лет,

через решетчатый и ржавый переплет дубовых черносотенных соборов – вся на виду – и колокольни сколок, намеренно опущенный с небес,

идыб земли, рванувшийся навстречу –

как есть – с деревьями, с могилами в крестах, с деревнею, покинутой в кустах,

14

ис оползнями убежавших речек, которым было отчего бежать: уклончивы духовные высоты:

исодранная с кожею душа,

всё штукатуркою кругом запороша

иржавчиной окладов, прочим сором: окурками за маркой «Беломор»

идребезгами выпивок, имевших турбазою означенное место – душа имела место до сих пор: она выламывала окна с косяками

и, если камень, то бросала камень

ижгла костер внутри пред алтарем, иконостаса кости подгребая, душа открытая, скуластая, рябая, какою каждый втайне одарен…

Сухие тучи шерсть свою трепали, и кладбищем, как рябью, повело побоища, попоища венок: вторичные могилы с мертвецами,

фотографически желтевшими с лица; два посетителя, родных своих застав на месте, принимались ставить решетку новую и свежий крест, поскольку прежний на костре для отдыха сожжен – по счету третий…

…Тут дождь, державшийся до этого в секрете, посыпался, чем дальше, тем пестрей, зашаркал, бормоча между могилами, там, где над ними, сохраняя прах, еще стоят деревья с дырами, с проломами в церковных куполах.

ЛИСТОПАД (ХОХЛОМА)

Стал реже леса тёс, осел и пообтерся –

облез. И, скорчившись, ручей к воде поднес своих откосов старческие десны (о, ремесло, хлеб наш насущный дашь нам днесь –

всяк Сын из нас

ивсяк Отец,

асолнце в облаках само найдется). Стал реже леса тёс, неровен час

он скоро станет пуст совсем – как лесосека, потрескаются хворостины троп, дотлеют пни корявые в кострах, в октябрьских кострах небес оседлых…

Деревня разрасталась по-соседски:

в одном ветру дымят огарки труб, одна дорога – ближе нет, ни дальше, один на всех картофель, хлеб и труд.

И древних ложек женские ладошки постукивают по-мужски, порой покруче, понадежней даже. Все – миски деревянные, мазки побасенок и песен травянистых

илиповое пенье по весне,

идеревянная усталость поясниц

в такую осень покосившуюся – вместе – дается всем, как дерево рукам, как бесконечность лиственным кругам;

и в каждый миг живется чуть полегче: слетает близкое, чтоб даль была ясна, и, словно боль, нам опускает плечи небытие, исшедшее из нас.

***

Мороз был искренним. За холмиками загородных крыш – потрескиванье солнца и поскрипыванье лыж.

До крайних пор, лесами занесенных, ползут автобусы по мякоти дорог, и пешеходы, миновав овраг,

клубятся, выбравшись из синей глубины, алеют, утираются и зарятся на солнце.

16

(ПЕТЕРБУРГ)

От времени и толпы станут в ряд…

Столовым серебром от января диск площади Дворцовой сервирован. И подан Зимний. И суровы за трапезой былого мертвецы:

считая прошлого древесные венцы, побрякивая кольцами бесцельно, от стержня Александровского в центре

до Главного уже добрались Штаба (в котором лунка – для метели, чтобы удобней было ей полулежать),

теперь, упершись в стекла, арку ищут, исходную дыру – вот кони блещут над ней по-прежнему, но арки нет, а жаль.

***

На юбилее лучшего поэта собрались люди разного полета

ипринялись над сценою кружить. А он сидел в президиуме длинном

слицом далеким и нетленным

ибыл, в отличие от очень многих, жив.

К ПОРТРЕТУ

Мне от глаз показались и брови черней, а от голоса – профиль покатей.

От рассвета стихов до заката день был зимним по величине.

Опускалось за крайние крыши лицо, с глаз долой исчезала колючая изморозь, от деревьев казалась зима подвесной,

и стихи от размеров – известными издавна.

***

В конце июня полнодневном был вечер, обозначенный вчерне,

который, вроде, быть не собирался… Свернув с Кольца в какой-то липовый закут,

мы сели покурить, и дом, стоявший в профиль, а также здание, повернутое в фас, от долгого заката скрыли нас,

пока, как час урочный, дождь не пробил, чтоб нам расстаться тотчас довелось…

К вопросу о происхожденье лет

истольким об источнике столетий прибавим: мы порядком постарели

ипостарались разойтись скорее

и, может быть, не встретимся вдали.

***

Не надо бередить того, что впереди,

идальше выносить сегодняшнего сора: ведь рок всегда был слишком близорук, чтоб в чем-нибудь давать себе зарок

изаспанные гнать вперед дозоры…

Уходит время. Времени нельзя сказать «приди». Не береди того, что впереди, из нас ушедший, будь к нам дальнозорок!

***

За то, что, будучи травою, помыслил двинуться с корней, за то, что я дошел хоть головою быть выемкой среди камней,

за то, что нас совместно закосили, забили в грунт, его подушку смяв, за то, что слабость или силу единым временем казнят, хотя отменена вендетта, вина ее отменена,

18

сюда приехали бандиты и здесь зарезали меня

за то, что вместе мы родились и убиты.

***

«Нет в мире разных душ…»

И. Бунин

Если б каждый был самим собою,

прекратились бы заботы и запои, выбиванья из последних сил, слезы и мечтания о высях –

мир бы в миг, самосознавшись, высох и свои названия сносил.

Если б каждый стал одним собою только – бросившись на дно и канув в высь – на убийц и самоубийц

разделился б род людской, на том погибнув моментально.

Только каждый человек в себе бесчислен: каждый Сын. Отец. А то и Мать – если даже очень любит – ненавидеть разучился, а не любит, так, отчаявшись, с собою разлучился –

и людскому одиночеству вовеки не бывать!

***

Нет ничего позднее поздней осени. Нет ничего ясней и горше этой истины. И так она передо мною настает, что я не стою – даже высказать ее.

***

Осенью я слово произнес круглыми счастливыми губами.

В Александровском саду

в66 году

вцелый ворох, в целый воз золотые листья подгребали. Люди, я в созвездии у вас:

как сестра вам буду или брат – вы мне – лес, непроходимый вброд,

сбезысходной просекою глаз.

РОМАНС

Исчерпана ладонь ручьями злого рока, которых ключ, как край небесный – непочат.

Я всё еще лежу за лета поворотом, и надо мной трава стоит, едва стуча.

Я всё еще лежу на месте преступленья

через листву и чрез протоков рукава, где, прелая, дошла до точки исступленья лежавшая земля с травою в головах…

Не уронив себя, торжествовали клены, стояла их стена

кирпичная, как печь, и женщины земли земные, как поклоны, еще терялись в них среди холмов и плеч.

…Исчерпана вода, не в состояньи литься – стекает, как рука, по острию плеча…

20