Пепел слов. Tом 2

Сначала в пивную. Там битый час в очереди (не любитель я чертовых этих колес). Пивка мы хватили немного: ведь я коньячку на подмогу (с получки заначил) привез.

Но мы его приберегали на вечер, когда уж едва ли

где выпивки взять в выходной. Пошли по кафе да столовкам.

Винца перебрали. На лодке катались потом, и на дно

едва не отправились с нею. Я плавать совсем не умею. Она и подавно. Но нас причалили благополучно.

Пошли, как обычно, в Нескучный. Уже и смеркалось как раз.

Там между деревьев и пьяни мы долго без толку петляли и холм над рекою нашли.

Ну, выбрали травку почище. На ней под коньяк, как обычно, забыли, что город вдали.

Вот так и уснули, обнявшись, в одежке, расхристанной настежь, да тут уж был полный сумбур. Проснулись: темно. И не знаем, который где час. И над нами – компания темных фигур.

Уселись вокруг. На гитаре один им Высоцкого шпарил. Другие, по кругу вино пустив, помаленечку пили. Два парня. Две девки – какие сперва не приметил: темно.

«Ну, что, пробудились?» – они нам, – мы вас три часа тут хранили.

Кругом патрулей до хрена. Но мы вас будить не хотели.

Лишь кой-что прикрыли на теле. Что, братцы, хотите вина?»

Ну, я к темноте пригляделся. Моей тоже некуда деться. Ребята и впрямь без вреда. Еще допризывники вроде. А девки – одна из уродин, другая зато – хоть куда:

такие, скажу я вам, плечи

ивсё остальное – ну, легче про матерь родную забыть, чем вот про такую красотку –

всю видел – встал месяц высокий,

иглаз ее вспыхнула прыть.

2.

У нас ли, вишь, сопротивленья идут в спирту (конвейер) – летом в особенности так пахнет метилом этим – бросит в пот.

Испробовала все шампуни, но как ни бьюсь я, всё ему не по вкусу запах от волос. Хоть хороши они без кос:

густые, длинные. Распустишь – сама влюбилась бы, а пуще, когда глядят издалека – вот тут я всякому близка.

Но мой-то рядом. В этот день он – такой нарядный и при деньгах – приехал к парку, как всегда. Идем. Хорош. Одна беда –

с костюмом (кстати, москвошвейный) – не пропустил ни отраженья – витрина ли, какой киоск – разглядывал свой блеск и лоск.

202

Еще в пивной он петушился.

Как будто он в джинсовых джинсах. Но как до портвеша дошли, забыл он свой костюмчик ли,

или меня – хмельной – припомнил. Я с ним всегда пила по полной.

Он это в бабах уважал еще со школы. Только жаль,

что не терплю я водки с пивом,

а уж коньяк его противен – хоть, что ни рюмка, по рублю. Однако завсегда терплю.

Потом весь этот ужас с лодкой. Черед мы выстояли. Ловко он гресть тверезый может. Тут, однако, стал по пьянке крут.

Врезался всё в чужие лодки. Бутылкой бросился в пилота гражданского. И взяли нас на абордаж. Ну, мой сейчас

пытался через борт и в драку. Да в воду угодил. Дурак он: ведь плавать, миленький, ни-ни. Ну, тут и я за ним: «Тяни!», –

кричу я летчику с дружками. И хоть мой плавает, как камень, да придержал его пиджак – ну, вот и выловили так.

Спасибо, я умею плавать. Текла вода с него, текла, как

с русалки – жми костюм! В кустах сушились (позабывши страх,

отжалась я), в кустах, что слева от бара. Летчик для согрева поднес нам водки. Мой размяк. Успел лишь поискать коньяк.

Да коньяком-то и швырнул он! Я деньги высушила. Рубль добавил летчик – и бегом за той же марки коньяком.

И ведь принес же – честный малый. До вечера мы продремали (на ветке паспорта висят),

а там пошли в Нескучный сад.

Мой отошел совсем. Хоть мятый.

Но коньячок его припрятан, и он доволен: тянет прям в кусты. Ну, и легли мы там.

Не знаю как – от коньяку ли – иль от чего еще – заснули мы – больно распалился он да и от хмеля тянет в сон.

Вдруг слышу я сквозь сон: мужчины над нами говорят. Вскочила – темно. Какие-то сидят – не разобрать на первый взгляд –

вкруг нас. Поют. Но безголосо. Потом гляжу: молокососы – два пацана с гитарой и

по лярве с каждым. «Посмотри, –

толкаю своего, – какая у нас компашка», – спит, как камень.

Но добудилась. Дали нам Опохмелиться. Экий срам –

глазели, вишь, на заголенных на нас уж битый час. Зеленый такой был августовский свет луны высокой… и планет.

Ну, посидели с ними, знамо. Глядели на реку с холма мы. На мост вдали, на зеленя.

Всё, помню, обнимал меня.

204

САТИР

Сатир из советского мифа. Волос ниспадающих грива. Английский костюм из стекла. И галстук огромный. Дела

идут у него столь блестяще. Из леса давно он и в чащу обратно теперь – ни ногой. А нимфы лесные – на кой

ему эти нимфы лесные!

Он номер в гостинице снимет: за плату они – ай-лю-ли! – являются из-под земли.

НЕВЕСТА

(исповедь)

Едва ли привлекательной найдете вы исповедь мою. Но в «Идиоте» уже описан род таких забав.

И, господа, ведь Достоевский прав.

Не та вода. Придуманная ступа.

Толочь не впрок. И самый злой поступок сокроет всякий, выставив на вид двусмысленность какую-нибудь. Скрыт,

скрыт человек и от себя. Подавно – от прочих. Но попробую. И давний, почти забытый случай расскажу.

Еще не защитился я. Межу

еще не стер меж градом и деревней.

Еще учился я в Казани. Случай древний. Я социологом потом уже почил.

На математика учился. Величин

сравненье, прямо скажем, не в отраду мне было… Общежитье. Вечно надо о средствах беспокоиться. Не раз

мне трудно приходилось. В преферанс

я был уже тогда известный мастер.

Но вот я снял квартиру: всё же масть мне да шла порой. Напротив через двор жила одна красотка. До сих пор

не знаю, сколько лет ей было. Very respectable. Замужняя. Не верил никто мне, когда выследил я сам любовника. Ходил он через сад

и одевался на манер монтера

запойного. Но я же вижу: в пору ему в номенклатуру. Выдает осанка. Ну, постиг я всё, и вот

однажды, когда деньги до зарезу нужны мне были, этого повесу

поймал с поличным. Жалкий тип. Тупой. Я пригрозил. Был гонорарчик мой

не мал… Но вот беда, я мог и больше потребовать с него, с бедняги… Боже, как я жалел, узнав, КТО он… Дела мои не поправлялись: масть не шла.

Тогда я прямо к дамочке – к кому же еще мне обращаться? Дескать, мужу всё сообщу – и числа, и часы свиданий… У нее и впрямь власы

густые были. Но зато не густо с деньгами, как мы «спикали» – с «капустой». Вот и дает мне толстое кольцо.

Червонное и с камнем. Нет, красой

особенной она не отличалась. Но золотишко чистое. Сначала

я думал – всё. Довольно. На покой пора. Но был у нас один такой

студентик. Мой партнер. Слабак. Но липли к нему девицы. С виду вроде хлипкий, но чем-то брал. И мне пришло на ум свести его с моей красоткой. Шум

206

большой из этой связи был возможен. Любовник-то ее давно на ложе супружеское – знаю – не всходил. Женат был. Испугался. Ну, а пыл

в девице прежний. Тут-то мой студентик и появляется. Тогда большие деньги понадобились нам. В саду был лаз.

И что ж – на третий день она далась

мальчишке без стыда! А на четвертый –

яразыскал любовника и твердо

сним заключил огромное пари.

Де, покажу с партнером. Но смотри,

предупреждаю: сразу куш на бочку. Он очумел от ревности. И больше, конечно, мог бы взять я – но дележ с приятелем меня смущал… Ну, что ж

пари он проиграл бесспорно – нате:

япоказал их в собственной кровати во всей красе (на вечер уступил

яим свою квартиру). И с тупым

номенклатурным этим идиотом истерика была. Но деньги отдал. Отдал, простите. Мужу сам на ны донес… Все были жребии равны

теперь для нашей дамочки. И сами вы понимаете: с позором из Казани сокрылась наша грешная жена.

Ну, вот и вся история… Страшна

с тех пор мне страсть, не знающая рамок. А знаете ли, сколько этих самок особенно у нас в столице… Зол, своекорыстен был я. Но позор

ее заслужен. Зло, но не без прока. Моей жене «страшна и тень порока» – цитатка в рифму так и льнет сюда – ведь девять дней до свадьбы, Таня?

– Да.

ЕВА (3)

Вот вы смеетесь, а Ева была рыжеволоса, стройна и бела, чуть ли не голубовата в райского свете заката.

Нерукотворны и бедра, и грудь и змеевидны движения рук. Ноги, тонувшие в росах, беглые, словно набросок, –

они впитали все пряности трав. Вот она, волю Господню поправ – а просто так – по капризу – яблока держит огрызок.

ЭХ, НА ТИШИНКЕ

Где они днесь, героини века? Эх, на Тишинке, на Тишинке

против известного «дома с аптекой» (вы уж простите – совпала веха) был магазинчик винный.

Рынок, стоянка такси у сада, эх, на Тишинке, на Тишинке –

квадратный крест перед фасадом «дома с аптекой», но красный… Рядом сторожем отслужил я

несколько лет в одной руине, эх, на Тишинке, на Тишинке – там и предстала мне героиня:

дама почтенная, как… гордыня, в лавочке рядом с рынком –

пастырь окрестной и тряской пьяни со всей Тишинки, эх, с Тишинки – строгой игуменьей, жрицей, а не просто торговкой в шинке средь брани (очередь, матершина)

208

она вершила суд и расправу эх, над Тишинкой, над Тишинкой –

кто только к ней не шел за правдой – и, в приговорах безвозвратных не совершив ошибки,

она гнала пацанов «отседа» вдоль по Тишинке, по Тишинке – не выделяла вперед соседа и для старушек из полубреда, пьющих лишь по старинке,

был под прилавком «портвеш» дешевый бабкам с Тишинки, эх, с Тишинки – и у того, кто уже «дошел» и нету возврата ему, кошелкой брала она бутылки.

Если орала – лишь на грузинов с рынка – с Тишинки, эх, с Тишинки – тех же, кто просто «нагрузился» громко журила, но не грозила, а «выступавших» шибко

мигом уймет. И чтила даму эх, вся Тишинка, вся Тишинка и уважала за богоданный

дар справедливости – это дар ведь редкий и недюжинный.

Дама и впрямь: в ней была осанка – что ей Тишинка, эх, Тишинка – строгий уклад седин и саван (халат торговый) отглажен с самым тщательным чуть ни шиком.

Она владела и грешной речью – здесь ведь Тишинка, бля, Тишинка – но и московским устаревшим слогом высоким, как скворешня, суд свой порой вершила.

Эдак в беседе с трезвейшим старцем здесь на Тишинке, на Тишинке

пропись старинных аттестаций вдруг проступала, как абзацы книг навсегда отживших.

Но вот с каким-нибудь знатным гадом – он не с Тишинки, не с Тишинки! – эк она вдруг загибала матом – мат всё ж звучал не витиевато – явно не тот пошиб был.

…Ну из какой занесло кручины

эх, на Тишинку, на Тишинку эту «торговку» с повадкой чинной? – не заглянуть в глаза причинам – следствия пережить бы.

А вот она уживалась с ними эх, на Тишинке, на Тишинке – ведь не в аптеку ее больные через дорогу идут – на ниве этой – одни былинки.

Где они днесь героини века? – снесли Тишинку, всю Тишинку… Цел ли хотя бы «дом с аптекой» – но несносим он – не рухнет эхо – и всё ж недостижим он.

ОСЕНЬ

Чуть что наступает теперь непроглядная осень. Под гору и время скорее несется. Несносен мне дом мой и сын мой – верзила, лентяй

и трепач, и муж, одичавший от скучных своих неудач

по службе дурацкой, по дружбе со всяким отребьем.

Теперь он уверовал. Да языком больше треплет: ворчит, не могу, де, путем отварить макарон, и пьяный читает мне вслух Покаянный Канон.

210