Пепел слов. Tом 2

МАРТ

Рассвели хмельные дали. В черных вмятинах река. Снег тяжелый пролетает мимо дома и ларька.

И идет издалека вдоль по улицам безгласным

женщина с лицом прекрасным, но безжизненным пока.

АПРЕЛЬ

Установится сухой ответный ветер,

иокрепнет тусклая земля,

ивернутся к дому на рассвете липы и родные тополя. Чем-нибудь тебя развеселя,

уметро простится он с тобою – станет всею утренней толпою, не винясь, не каясь, не моля.

МАЙ

Ты глаза откроешь прямо среди дрёмы. Ты глаза откроешь без вчерашних слёз. Майская полдневная истома в прядях утомившихся волос.

…Всяк ответ глупее, чем вопрос… И не надо случая и шанса… То ли год какой-то продолжался, то ли месяц веточкой пророс.

ИЮНЬ

Тополя покрыты пеплом, и объятья душных рук, как намыленные петли… Длинный тополиный пух набухает, набухает… Тьма неровная вздыхает… Оловянный свет потух.

Лишь подошв свинцовый шорох, лишь огней пунцовых ворох,

жарких окон изразцовых множество вокруг…

ИЮЛЬ

Вечера любви обычной, молодой и энергичной: вечерком ничто не вечно под июльскою луной: догорит кинореклама, в рюмках кончится вино,

и морщины, словно шрамы, на лице твоем давно.

АВГУСТ

В листве застывшей под Москвой – работы праведный покой.

Исолнце оплывает воском на твой машинописный труд…

Иодиночество такое,

что лучше всякого покоя. Мостков скрипят ночные доски… И луны плюхаются в пруд.

СЕНТЯБРЬ

Где-то этот легкий холодок собирался теплыми ночами… Листопад без мысли и печали то1поля читает между строк. Приближался нашей встречи срок, но куда-то делось ожиданье: облетели листья без сознанья в пересохший было водосток.

ОКТЯБРЬ

Октябрь. Вновь хмельные дали. Ну, что? Тебя не вызывали? Однако ждешь... И он едва ли теперь проскочит невредим...

И он подумает однажды отчетливо и даже страшно,

112

что если и живут надежды, то лишь спокойствием своим.

НОЯБРЬ

Поаккуратней рви конверт, письма клочок не исковеркай. Дождливый адрес на конверте – на нем сошелся клином свет… Слова бестрепетны: «Привет!.. здоровья то же состоянье…»

Но смысл их покрывает расстоянья, которых в этом мертвом мире нет.

2. ЭХО

***

Чуть расцветает, живет не всерьез, странно изогнуты листьев огарки, дикая яблоня среди берез, среди прохожих в Измайловском Парке.

Рвется на волю слепая трава, и на березах прорезались птицы –

каждый старается солнца урвать, влагой подпочвенной не поступиться.

***

Как птицы замолчат – начнет кузнечик. Кузнечик смолкнет, и начнет сверчок,

Тарковского придуманный учитель: как репетитор даровой он учит только слушать, слушать вечно

и возвращаться вечером домой.

И птицы, и кузнечик, и сверчок, и каждый звук – мелодии клочок –

всё это ясно говорило мне еще в тиши, лишенной пониманья,

что не хватает разве что вниманья: избыточно звучанье на земле.

***

Спрашивала дума из своей глуши:

в чем значенье шума для людской души? –

звук ли изначальный сводит всех с ума, иль его значенье: смысла закрома?

И ответил воздух рек, полей, лесов:

нет, не звук, а отзвук – безответен зов.

РЕМБРАНДТ

Коль ждать нельзя – чему же верить? Все времена слились в одно в глуши веков, во мгле постели тепла последнего тепло.

Остались блики от посуды, предметы стали темнотой, лишь облик девы полногрудой светил своею теплотой.

Художник дал мгновенной плоти мгновенное стяженье жил, остановил ее в полете и мглой душевной окружил.

Он знал, накладывая лаки, что человек еще живой уже почти исчез во мраке своей кончины роковой.

114

И знал еще, что взмахом кисти пространства рассекая ложь, он проникает в область истин, где только любишь и живешь.

Что только боль владеет далью, что безнадежна мысли гладь… ведь вера это – ожиданье, но что без веры ожидать?

ЧЕТЫРЕ НЕОЖИДАННЫХ СТИХОТВОРЕНИЯ*

1.

Быть может, это мой предмет – попробую сейчас же:

на свете жил один портрет, теперь его на свете нет, но существует белый свет поденно, ежечасно.

А был портрет не плох, не плох, хотя ослеп, хотя оглох, хотя навеки замер… И мы, задерживая вздох, смотрели со слезами.

2.

Займись листвой кудрявой, корой кривой, корявой, изогнутой решеткой и загнутой рекой,

портретами, пейзажами, исторгнутыми заживо из будущего шаткого в забвенье и покой.

3.

А хорошо бы мне начать не понимать, не различать – мешать цвета и фразы,

и обо всем, да, обо всем,

* Четвертое стихотворение вошло в основной текст «Может быть всего мудрее...» См.: С. 125. Т. 1

что мы, быть может, не снесем, не говорить ни разу.

***

За горькое уменье на свой последний страх рождать недоуменье в начитанных глазах

наградой нам – зевота

да утренний озноб… Так мы теряем что-то, чего не сыщет сноб.

***

Пусть речь всегда о том, о чем сказать нельзя, не удлиняя стон, отчаянью не льстя.

Не удаются боли молчание и плач – но в этакой неволе совсем не до удач.

***

Тайной злобы не касаюсь – эка невидаль в наш век! – пусть по-прежнему дерзает дерзновенный имярек. Только как гусар, красавец – добродетельней, чем старец, строже, чем законов свод – стал ценителем красот?

Или это только зависть, что он совестью зовет?

116

***

Да, эта правда стоит так немного, что правдой называть ее убого. Но мне названье это ни к чему: оплаченное втридорога ложью, втоптавшее в себя и Имя Божье, кичащееся силою острожной – уж лучше в настоящую тюрьму.

3. ПЫЛАЮЩЕЕ ОЧЕРТАНЬЕ

***

Смятенье легкое кругом, но сквозь него вагон трамвайный

легко промчится с ветерком… И кажется, что липовая одурь

и есть печаль… А люди, всем довольны, чуть искажаясь, словно через воду, сквозь ясное беспамятство бредут.

***

Весенний день кончался. Качался птичий крик.

С прогулки возвращался одышливый старик. Шагнул во двор несмело, минуя молодца и девицу с пробелом неясного лица…

…Но не было ни дома, ни грязного двора – лишь сумерек истома, весенняя пора.

ИЗ ДЕТСТВА

На ветру скрипит калитка. В костылях висит калека. Паровоз неподалеку свистнул и пропал.

Из канавки блещут склянки. Бабка гнется у колонки. Мальчик кровь обтер с коленки, разогнулся и пропал.

Лишь скрипит себе калитка, накренился дом-калека, и совсем неподалеку неба летнего провал.

ФОКУСНИК

Исчез солоноватый смысл в ежесекундной жидкой жизни…

Вот наш сосед: он весел, лыс; он избежал семьи, болезни.

На пенсии давным-давно. Родных, знакомых не имеет. Два раза в месяц пьет вино и веселеет, веселеет.

Он карточной игры знаток: по книгам изучал повадки, но с кем играть ему? – зато

старинный фокус знает без отгадки.

Вот так: на подоконник молоко – оно уже прокисло, к сожаленью...

Вы говорите мне своё желанье, а я его исполню вам легко.

Снимите. Так. Опять хотите даму. Вы видите, я даже не гляжу… (Соседи гулко бегают по дому.

И лифт подвозит новых к этажу.

118

Угас в углу пригревшийся фикус. Воняет сигаретами «Памир». Он сам себе показывает фокус, ничем не озабочен, не томим.)

Отгадки нет. Не спрашивайте, ради чего он жил, к чему его труды… И будь я смерть, я боли бы не тратил на утоленье этакой беды.

***

Это, может быть, грязь, а не грусть

ине хитрость, а может быть, хилость –

ясловам отдаю наизусть

их значений притворную милость… Но к тебе отовсюду вернусь, что б с душою моей ни случилось.

***

В таинственный раз он дотронулся плеч. Под вечер напрасный, где в сумерках течь.

И пальцы отпрянули прочь, а теплым казалось обличье,

хоть каменным было, обычным, но словно людское – точь-в-точь.

Художник. Бедняга. Злодей. Не знавший судьбы человечьей. Всё сам создает он – и вечер, и смеркшийся вечером день.

***

Во мгле похмелья сон ясней, чем явь. Вот снится мне за дымкою проклятья: едва вошли, ты сбрасываешь платье таким легчайшим жестом – будто вплавь.

И так же не тревожась, не томясь, неведомого я касаюсь тела, и легче, чем белья его пробелы,

была объятий азбучная связь.

Чуть горьковатое движенье этих губ (вот тут и прозревает ослепленье) исчерпано… Легко, без подозренья ты отстранилась и сказала вдруг:

«Ну, наконец! Так странно: столько лет где пряталось, скажи, твое незнанье?» (Кто видел глаз УСТАЛОЕ сиянье, тот навсегда запомнит этот свет.)

«Так это правда?» (Нет, скорее – грусть). «Ты знал всегда». (Тут знают только двое.) «Но был растяпой. Это паранойя:

чем легче, тем отчаяннее груз.

Тебя преследовал какой-нибудь кошмар иль прошлое потерянною мглою.

Ты был один и сам себе виною – слепит свечу разросшийся нагар».

…Тут комната как бы встряхнулась вдруг – сошлась в углы и мебелью обстала, но ты исчезла в ней, вернее, стала прозрачной, как отчетливый недуг.

…Да, сон опять вступил в свои права: в него вошел мой ветреный мучитель. С приятелем. Но их приход прервав, едва сказав «привет» и «помолчите»,

якрикнул в пустоту: «Ты – только боль!

Иты всё это ПОНИМАЛА?..»

120