Пепел слов. Tом 2

Привиделись опять мне оборотни-листья, и птичий поворот исчез, едва крича.

ОСЕНЬ

Около вышнего замка, где стонут мосты подвесные,

ибашен округлые станы

старой стеною свело,

япроходил. Был сентябрь,

ичасовые на башнях снимали теплые шлемы, сладко водя головой.

И долетали, как звуки, листья с деревьев и птицы,

иприбежала дорога откуда-то издалека.

И был я один: без свиты, перьев и экипажа – стража меня, опешив, не узнавала вдруг.

Но бороды их, алебарды напоминали мне чем-то дубовую рощу в Йоркшире –

ия их не обругал,

апредъявил документы

ипосле уж, обернувшись, видел: опять смеются

иподнимают мост.

УРИМСКИХ ГЛАДИАТОРОВ

Уримских гладиаторов пробиты радиаторы, и статоры, и роторы

не действуют у них. Плебеи и патриции от ярости потрескались, как статуи и фрески, и оливковые пни.

И львы лежат убитые, пантеры конопатые и тигры с ягуарами

вкрасивой кожуре. Но выходят парами – глядите – гладиаторы, щитами защищаются от мира от сего… Но это ничего.

Ах, римская гражданочка

втунике, наважданочка! такие складки ползают как руки по тебе… Но вот у гладиаторов пробиты радиаторы – айда, эксплуататоры, по портикам!

Теперь плебеи стали завтракать, колени у них задраны, одежды их разодраны, но это ничего:

мы сняли лозунг «ЗРЕЛИЩЕ», сломали цирк – вместилище плебеев и патрициев, невольников, зверей

схвостами у дверей.

СВЕТ В ОКНЕ

Я– всё, что от меня осталось – от мира в дымке и в дыму, от войн, любви и водных станций до воя «помощь на дому».

Я– всё, что от меня осталось – от детства, юности и проч., от воспитания, от стада и от стыда в такую ночь.

22

Я – всё, что от меня, Татьяна, осталось, что ни говори ты обо мне, как от обмана, как ото сна, как от зари…

и в городском иконостасе, оконной рамой обрамлен – я сам перед собой остался,

как ха-ха-хан перед Кремлем.

ТЕНЬ

«Не светлый дым, блестящий при луне, А эта тень, бегущая от дыма».

Ф. Тютчев

***

Всё поздней часы ночные становились, и бутылки на столе пообмелели,

снег за окнами не шел уже, а падал на колени… Был я чужд тебе, как иноверец.

…Видел я корявые дороги, видел я в тот год лиловый вереск,

перекошенные травы, низко павшие овраги,

идерев октябрьские вздроги,

иозерный задушевный вырез, видел я людей: мужчин и женщин, небольших детей, идущих в школу,

маленьких старух, куда-то шедших, –

ине верил, что забуду скоро,

что наступит ночь, окончив вечер, (музыка играет очень ловко, опустили что-то бражники головки), что я чужд тебе, бесчеловечен.

***

Был неверен, был невелен, был неправ. Воздала зима и, снегом снег поправ, эту ночь мне назначала:

прихожусь тебе началом декабря, когда стучала

клюшка милостыни в поисках добра. Вот изваян первый выдох этих зим, для которых мы поэзией грозим, он изваян – первый выдох в час, когда, простившись, выйду, осознав свою обиду

и сознав, что холод мой неугасим.

Я простыл, как след, как слепок, но вослед кровь стучит в твоих запястьях, как браслет,

24

кровь стучит в твоих запястьях, принимаю зим напасти и в отчаянье, во власти –

вместо тени я отбрасываю свет.

***

Прости за то, что ты горька, как свет звезды издалека глазам людским и ветхим.

Чтоб быть внизу, быть подобает верху.

Я чудом, кажется, увидел эту веху и настоящий крест теперь несу.

***

Тени робко к тебе прилягут: и под голову, и под локоть, еле выскользнут из-под рук –

им, теням, – что постель, что луг – все равно им, где ждать потемок: под глаза ли печалью лечь, лечь под вечер ли, под ботинок – им, теням, все неотвратимо…

исчезай же сейчас же, последний бессмысленный луч!

***

Я спокоен случайно. Не в том виноват. Жизнь свою, ту, в которой повинен,

ненавидеть учился хотя бы у кратких мгновений, раз уж мне их дано (как и всякому) не миновать.

***

На обороте у души воспоминанья хороши,

как будто я копил гроши, а получился клад.

Ивот в свою не верить ложь

яполучил возможность, гож

мне каждый миг прошедший, лишь бы память холод мой в забвении сожгла!

Одно доступно мне: тайком согреться на огне таком – моим протянутым рукам, поникшему лицу.

И всей распластанной зимы пределы, где занесены огни селений, осени,

тепла тлетворный уголек, и я себя снесу.

Дай Бог мне помнить сосны, мох, узлы корней и хвойный жмых, опавший ветреный размах

ипавших шишек звук,

иневоспетых мною душ людских и их людских надёж

оних, о, если память дашь,

во зле своем упреком буду злу.

***

Воспоминанье – ипостась любви, а ненависть лишь ипостась забвенья. Случайному, бесчестному на вид –

любому слову – ты была знаменьем.

Пока судьбы нахлынувшей крыло не выронит пера – не скажется безмолвье: я тоже, как слетающих орлов,

затмений солнечных, по крайней мере, молний, жду в знак любви происходящих слов.

***

Если утро наше раннее нас больше не знобит – только вспоминаем, каменея.

26

А чтобы ненавидеть, надо много позабыть, а чтоб любить и мучиться, и чтоб любимым

быть – надо помнить – бессознательней, больней и тем

яснее.

***

Та, чужая, жившая иначе, о которой говорить мне нечем

(но и речь мою она снесла!)

в час, когда все отвернутся, плакать станет обо мне, не примет зла… оттого ль, что знала меня плохо,

оттого ль, что в жалости ей хватило праха, оттого ль, что, может быть, сам себя не знал.

***

Пророк, когда он шел на крест, он мне в живых оставил место.

Я превращаюсь в прах, в травы засохший треск, но я еще живу, уж раз чужая теплота во мне дымится.

И вы, обретшие добро, себе берите серебро чистейшими руками,

амелочь – мне,

амелочь – мне,

я сохраню ее на дне…

Вы недостойны – протянуть мне камень.

***

В конце концов меня спросили, едва мое присутствие снося: какая у тебя стезя?

Какая у меня стезя?

об этом спрашивать нельзя, и отвечать об этом я не в силах.

Но я сказал: идти ко дну, путем, взбирающимся в гору, поставивши себе в вину вселенную или страну, все жизни или же одну,

чужое или собственное горе… и этот вот ответ – себе в вину.

В горах есть крах.

Там в каждой пропасти есть каменное днище. Как в кружку – медь, туда бросают нищих, согласных на свой риск и на свой страх.

Декабрь 1967 – февраль 1968

28

ПРОЗРЕНИЕ ВЕСНЫ

«Есть любовь, похожая на дым: Если тесно ей – она дурманит, Дай ей волю – и ее не станет…»

И. Анненский

***

Повисли капли на пустых садах, означив тем подземных струн стяженье…

Весна похожа на стихосложенье, в котором стала правдой красота

и ложь… И ложь ее! Так неужели достанет ныне марта и сюда, чтоб выбилась бумага изо льда,

занявшись капель долгим притяженьем?..

Но нет, едва ль!– меня не замечали ни отражений уличная гладь, ни сад Нескучный – он в своем начале

совсем забыл меня… Молчанию не внять. И всё же стих мой проще, чем молчанье, но это всё, что мне дано понять.

***

Любимая, я остаюсь в тени – она во мне, как ночь, установилась…

Спасибо за неслыханную милость!

спасибо за невиданные дни!

Я счастлив, что имел любовь и смелость испытывать страдания одни, не возмутив их чистые огни

раздумьем, уводящим в тлен и гнилость,

о нет, ему доверить я не смел бессонного пера ночную птицу,

которой можно пасть, но страшно опуститься до вязких извивающихся смол –

от солнца я ослеп и был, как сердце, стиснут, и словно сердце стиснутое смолк.

***

Я ждал ее – заслуженной расплаты – всю ночь мою, как эшафот, росла она во мне под звуки ремесла:

стучали плотники и топали солдаты…

Бесправный прихвостень бессилия и зла,

слепой души своей безмолвный соглядатай – я представлял ее с могилой и с лопатой да с мыльной петлей смертного узла…

Но утро скрыло улицы, народ: сходились тучи прежде толп бессвязных, туман покрыл дощатый эшафот,

ия увидел в темноте прекрасной глаза бескрайние, полуоткрытый рот

ируки нежные своей любви и казни!

***

Нет, жалости ко мне она не знала! и бед моих не захотела б знать – безмолвную я научился звать, безмолвную во что бы то ни стало!

Когда б я сделал только шаг назад (о, не качнись, подвыпившее тело!)

я б в пропасть этот шаг последний сделал, куда и взгляд не хочется бросать.

И вот безмолвно стыну перед ней – и в том мои спасение и крепость, хотя отсюда пропасть мне видней –

тем выше участь! тем преступней робость! …Она б меня сама столкнула в пропасть, шагнув однажды с жалостью ко мне.

30