Пепел слов. Tом 2

ПРИ ДАЛЕКОМ КОЛОКОЛЬНОМ ЗВОНЕ

***

Я ключ от шкатулки, что брошена в море. Терять меня, кинуть ли – экое горе:

уж нету шкатулки и скважины нет…

Ты ключик от моря – я слышу в ответ.

ТКАЛ ПАУК В НОЧИ

Ткал паук в ночи без свечи.

Он в чулане ткал без огня. Получилось: солнце, лучи – все сиянье белого дня.

Ранним утром, солнцем омыт, по-иному мир осиян.

Кто ж – мудрец завзятый на вид – попадется в этот обман?

***

Не губит поэта ни царь, ни среда, тем более – ложь окружного суда, ни женщин объятья, ни ревности яд,

тем более – водка, презрительный взгляд, предательство друга, коварство врага, ни комнат тепло и не каторга.

Судьба лишь злодейка – ни пуля, ни нож, ни пальцев заветная дрожь.

Всё кончится, впрочем: бесстрашье и страх – останется почерк (с грамматикой швах), судьбы многоточья да почерка шлак.

И станешь ты мертвый, никем не судим, как будто заметней, но неуследим.

АНТОЛОГИЯ

Мне внятна смысла многозначность, когда ступаю я по той черте, где ясность и прозрачность граничат с полной пустотой.

Иты, мой друг, поэт-расстрига – куда ты не уставишь взгляд, там смысла тяжкие вериги гирляндой елочной висят.

Иты, мудрец англоязычный – предельно точен и учен – твоя настолько необычна уверенность неясно в чем.

Ив заключенье – эта площадь, да ты на ней – чья речь сильна тем, что больней и много проще простого возгласа она.

***

Те, кто останется в веках, все не согреются никак: вступая в наши души, почти дрожат от стужи.

А мы не чуем эту связь – минуем, даже не страшась:

132

наш бег лишен движенья без чувства притяженья.

Но слово чудное ПЕЧАЛЬ

очеловечит эту даль, и эхо станет ясным, зане оно прекрасно.

…Но кто останется в веках, поступит ли бесчеловечно, превозмогая смерть и страх

перед безжизненностью вечной?

***

Не ты приходишь в страшных снах, нет, это ужас подноготный – уж он-то станет кем угодно – всея души последний страх.

И облик твой неразличим, твоей душе не соприроден, как этот голос, чуждый груди, которым мы во сне кричим.

***

В многострадальном Петербурге, как будто в склепе или в морге, хоть воздух низок и гнетущ, не сыщешь отлетевших душ.

Здесь ток времен и летом – льдина. Дома притворны, как руины. Далекий колокольный звон с петровских варварских времен

на звон карманный переплавлен. А человек – опетропавлен, и тем еще гордится он.

И вправду – ночи здесь не гаснут, здесь даже в непогоду ясно,

что сколько камень не грани, не втиснешь в грани постоянство – оно забвению сродни.

И ты, конечно, понимаешь, что в эту каменную залежь тоскливо вглядываться мне: Москва моя, ты ж исчезаешь, как все живое на земле.

УТРО

По весне пустыри покрываются крепкой травой. Посмотри, посмотри – этот город вдали теневой.

Вот проспект изнутри, Якиманка и Каменный мост. Посмотри, посмотри – терема, набалдашники звезд.

Хоть рассвет не гори, а пригрезится он по утрам – посмотри, посмотри –

на народа юродивый храм.

Посмотри до поры на простенки, в которых ты рос – переулки, дворы…

Предназначено время на снос.

ЛЕТО

Человек в кладбищенской одежке, головою старческой качая, просит себе денежку стальную, крестится и плачет второпях.

Прихожане – желтые старухи, прихожане – жалкие мужчины запевают «Господи помилуй», ко благословению идут.

134

Батюшка раздольный и румяный крестит их платки, косынки, плеши, пляшет пламя поминальных свечек, и напевом верховодит дьяк.

О душе заблудшей ли, гневливой, о душе, страдающей без меры, мира и прощенья не молящей, молится осиротелый люд…

А за скорлупой Господней церкви –

сверху небо, по углам – жилища, лишь кафе да лишь автомобили, транспортом спрессованный народ.

Постепенно город вечереет, вычерпав стемневшие растенья,

ипоют безродные подростки прямо в душу смеркшихся подруг:

олюбви (или об ожиданье),

отревогах (или о томленье),

ис растленным воем реактивным вторят им напрасно небеса.

***

Осень с листьями в горсти.

Впарк вторгаются сараи. Листья надобно мести – их метут и убирают.

Вразомкнувшихся кустах обнажились среди веток два последних человека со слезами на устах.

***

Подумайте: сентябрь велик, уютен, необъятен,

имного зелени вдали,

ав ней различных пятен,

лиловых множество осин

икленов заалевших,

ачеловек как есть один

сзагаром побледневшим.

***

Добром ли припомню когда-нибудь впредь, как было мне, что называется, петь под строгим начальством чинов и чинуш

о свойствах людских богоявленных душ, когда я работал волшебным стрелком, когда я читал свои книги тайком, смотрел на полуночный снег во дворе, на жалкие окна в январской поре.

***

Всё скрыто снегом голубым. Не путай с небом голубым таинственную землю – она ему не внемлет.

Ты у нее не вопрошай, какой гниет в ней урожай – чье тело не затем ли она весной затеплит,

чтобы дородней и рыжей предгрозовых держать стрижей.

136

МНЕ КАЖЕТСЯ, ДУША

СРАВНЕНИЕ

Легко пройду сквозь редкий дождь, как ты пройдешь в пустом саду

меж легких яблонь, их стеблей,

столь явных в октябре. Дом одинок на тропке,

и дождь не мог подробней.

СРУБ

Сосчитаю я однажды эти бревна (их окажется по два десятка ровно в каждой промерзающей стене).

Я расставлю их обратно в лес еловый и скажу о каждом по полслова, по давно сведенной старине:

что под первой елью – найден гриб, под второю – человек погиб, а под третьей елью как-то вечером

шли мы с милой в этот дом бревенчатый.

БЕРЕСТА МЕТАФОР

Березы так пестрят узорчато и скоро, как будто в березняк борзых ворвалась свора, но пронеслась навылет неспроста, раз запестрела береста – настанут сумерки, и к ночи она прикинется, кем хочет.

***

Снова он учился говорить. Поначалу междометья были:

«А», «ого», «ну-ну» – за книгой, или за стряпней: «Эх-ма!» – опять горит.

Тишина не слишком ли роскошна рано утром, поздно по ночам поначалу? Будет. Помолчал и довольно. К вороватым кошкам

обращаться начал, к воробьям,

ккустику, окопанному им же,

ксамому себе, покуда пьян,

аколь трезв, то к персонажам книжным.

Принимая у себя собак деревенских, жаждущих обеда, он их занимал пустой беседой и кормил, коль сам не на бобах.

И собаки, очи возведя, понимали и кивали низко – именно ему – никак не миске, ибо в миске кончилась еда.

К их приходу он приберегал острое словцо иль замечанье, и жалел, коль пёс не прибегал… Так вот научился он молчанью.

***

Еще два слова о Фоме Невероятном: у него манера – идет, идет, вдруг обернется нервно

иищет образ свой, оставшийся извне. Но убедится не вполне

ив листопад не верит мглистый…

Не заглянуть ли под березу и под листья? Перевернуть бы тачку – что под ней?

138

***

Ну, как тебе клетка? – не хуже грудной. Решетка иль ветка березы родной – для жизни ОДНОЙ

одинаково редко.

Хоть разной породы березовый прут

и прутья, в которых от мира запрут все происки нашей свободы.

ВЕРБЛЮДЫ

Тонкий путь звезды в иголку вдень, караванной сбруи дребедень, и иди века, века, века, века, на песок пустынь роняя тень в уголок игольного ушка.

Тесное пространство у вины. Времена ж – бескрайний караван. Уже, тяжелее будет вам, коль своим богатством вы бедны.

НЕСЧАСТЬЕ ДРЕВНИХ ЯГНЯТ

Несчастье древних ягнят, которых язычники и иудеи вместо людей

вжертву приносят богам (т. е. сами едят), несчастие древних ягнят

втом, на наш взгляд,

что от людей они отличны, слава Богу, и в жертву сами принести себя не могут.

МАСКА

Внизу, в краю отцов воскликнет Бог прекрасный:

«Ты, кажется, пожаловал без маски?» «Помилуй, Бог, – отвечу – а лицо?»

Смеется ли опасно или она кричит – трагическая маска скрывает слой личин.

Личины тонок наст и день огня и гнева

черты лица, как невод,

улавливает нас.

И маски ниспадают немо.

***

Я могу вам открыться, если в листьях порыться от берез, от осины – в листопаде озимом.

И отсюда я съеду лишь по первому снегу,

чтобы шли следы до платформы все свежей, все проворней за мною следом.

***

Не так ли я тебя совсем забуду, как нынешнюю ясную погоду, как книгу, что прочитана вчера, как чашку кофе черного с утра,

как эту вот среди вершины полной совсем пустую высохшую ветвь – я думаю о том, как станешь ты в ответ

меня не вспоминать или совсем не помнить.

140