Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Письменная речь как инвариант жизни языка

пают в ухо, т. е. во времени, а время необратимо. Отсюда и процесс слухового восприятия нельзя повернуть назад. Кроме того, устная речь слышится на сравнительно небольшом расстоянии.

Иное дело — речь письменная. Она не зависит от звучащего контекста. Буквы не испаряются в воздухе, как звуки. Будучи зафиксированными, они воспринимаются

впространстве, а пространство, в противоположность времени, статично. Слова в качестве оптических сигналов — от пробела до пробела — имеют реально видимый контур за счёт пространственной близости стоящих друг за другом букв, его образующих, и потому вся исписанная страница легко обозрима. Её можно «пробежать» глазами от начала к концу, от конца к началу, «исколесить» и вдоль, и поперёк (кстати, именно так «читают» малыши, перелистывая страницу за страницей, иногда даже держа тетрадь «вверх ногами»). В общем, всегда есть возможность вернуться назад к написанному, задержать взгляд на каком-то куске, повторно просмотреть всё, что изображено на бумаге — в этом несомненное преимущество письменной речи. Однако, повторяем, в качестве исходных лингвистических знаков слова в обеих разновидностях речи те же самые.

Нарушение периферического зрения (слабовидение), хотя и затрудняет восприятие, не препятствует полноценному приёму письменной речи. На худой конец, можно воспользоваться очками или контактными линзами, которые играют в офтальмологии такую же роль, как слуховые аппараты в сурдологии. Распад же внутреннего зрительного образа слов, вызванный расстройством языкового зрения — это случается при органическом повреждении центра Дежерина в затылочной области коры головного мозга — неизбежно приводит к утрате способности читать (алексия): человек нормально видит слова, но не понимает написанное. Происходит психологическое «отчуждение» значения, или «слепота» языкового сознания при отсутствии сенсорной слепоты. И никакие очки или линзы здесь,

вотличие от дефекта периферического зрения, уже не спасут, они бесполезны. Тут требуется совершенно иной подход с позиций нейропсихологии — восстановительное обучение, а точнее, переучивание и переподчинение зрения,

151

Этюд пятый

т. е. функциональная перестройка центрального механизма чтения путём повторной «сборки» внутреннего графемного образа слов за счёт сохранных зон управленческой иерархии...

Все особенности письменной речи возникают, развиваются и осуществляются в теснейшей зависимости от условий и особенностей письменного общения. В противоположность устному общению, представляющему собой непосредственный контакт здесь и сейчас, на виду друг у друга, где многое очевидно из коммуникативной ситуации, объединяющей партнёров, где есть взаимно понимаемые допущения, где реакция не заставляет себя ждать, письменное общение — дистанционное. Его участники физически недосягаемы и непроницаемы друг для друга. Письменное общение «разрывается» и длительными промежутками времени и большими расстояниями, оно не рассчитано на безотлагательную ответную реакцию. Эти важные обстоятельства учитываются человеческим сознанием как при порождении письменной речи, так и при её восприятии. Отсюда — письменная речь в принципе может быть абсолютной копией устной речи. Она сама по себе всегда — оригинал.

В письменном общении отсутствуют многие слагаемые устного общения: просодические компоненты произнесения (интонация, энергия дыхания, темпоритм, паузы, логические ударения, интенсивность звучания голоса, его тембровая окраска); кинетические компоненты (мимика, жестикуляция, пантомимика); широко используемое опускание части слов и оборотов, легко восполняемых в конкретной обстановке (эллипсы), слова и выражения, созданные лишь для данного случая (окказионализмы), скажем, «междусобойчик», «обаять», «поплохело», «завлекашечки» или «закидон», — в общем, вся та обоюдно поддерживаемая эмоциональная атмосфера сопереживания (эмпатия), разговора, не поддающаяся переложению на слова. Кроме того, далеко не всегда бывает так, что каждый из партнеров и неспеша высказывается и терпеливо выслушивает до конца другого. Это лишь один из вариантов бесчисленного разнообразия коммуникативных актов. Порой собеседники то и дело перебивают друг друга, не давая договорить до конца, а в какие-то моменты говорят сразу оба,

152

Письменная речь как инвариант жизни языка

вдва голоса, накладывающихся один на другой. Порой же, наоборот, и тот и другой выдавливают из себя буквально каждое слово после долгих-долгих колебаний, и тогда возникают затяжные паузы, после каждого вопроса и каждого ответа. Случается и так, что первый спрашивает-спра- шивает-спрашивает, а второй отмалчивается-отмалчивает- ся-отмалчивается.

Если сделать дословную запись устного разговора, то

вней пропадает значительная доля информации, которой обменялись его участники, в первую очередь, всё то, что остаётся за вычетом слов, и для непосвящённого читателя такой текст будет мало понятен, а то и вовсе покажется сущим вздором, какой-то смысловой невнятицей. Устная речь отличается от письменной, даже если она зафиксирована на магнитофонной записи, поскольку теряется внешность говорящего, его телесная экспрессия, а значит, теряется и часть информации. Ведь устная речь состоит не только из слов, но и из переглядываний, улыбок, ласк, поглаживаний, рукопожатий, вздохов, поцелуев, хохота, слёз, смеха, из пауз, наконец. Ведь пауза как перерыв в фонации — не отсутствие речи, а тоже речь, она такой же реальный раздражитель, как сама фонация. Психологически молчание бывает криком души, а зычный ор — её пустотой.

Всё то, что в устной речи с её экономией языковых средств за счёт изобилия паралингвизмов мы сплошь и рядом опускаем, о чём без труда догадываемся, поскольку многое само собой подразумевается (бывает, что мы лишь перебросимся взглядами, не проронив ни единого слова, и тем не менее отлично поймём друг друга), — в письменной речи должно быть передано предельно ясно и доходчиво. Если в устной речи мысль может быть выражена лаконично, то письменная речь, как правило, более детализирована, в ней уже не обойтись без длинных фраз. Её строй синтаксически гораздо сложнее. Ибо фактически акт писания адиологичен: в нём нет обратной связи от партнёра, это разговор с бумагой. Правда, в арсенале письменной речи имеются кое-какие паралингвистические средства, служащие графическими заменителями акустических и усиливающие впечатление. К ним относятся разного рода подсобные варианты особого начертания отдельных слов или

153

Этюд пятый

предложений, выделяющихся среди написанного, красочное оформление текста, вставки в виде рисунков или схем, дающих дополнительную информацию. (Сравним: «Я в твоей подачке не нуждаюсь» и «Я в твоей подачке НЕ НУЖДАЮСЬ!!!») Однако набор подобных средств, по сравнению с устной речью, ограничен.

Восполнить на письме недостающие слагаемые устного общения призвана грамматика, предназначенная для управления смыслом. Она-то и делает речь логически связной. Её, между прочим, тоже надо основательно выучить, чтобы стать настоящим письмоумельцем. Хорошее знание грамматики помогает пишущему преодолеть невозможность прямой передачи ситуативной привязанности речи, а читающему — зрительно воспринять эту привязанность. Чем лучше отправитель и получатель письменного сообщения знают законы грамматики того языка, на котором переписываются, тем лучше оба, при прочих равных условиях, справляются со своей задачей: первый — с передачей своего замысла, второй — с проникновением в него. По характеру грамматических связей можно судить о внутреннем содержании письменной речи. Клинические данные речевой патологии центрального происхождения, прежде всего афазии, убедительно свидетельствуют о том, что где пострадал смысл речи, произошла его дезинтеграция (асемантизм), там наблюдается и грубое нарушение грамматического строя речи (аграмматизм). Письмо афазика, заметим, принципиально отличается от письма малограмотного человека: если последний просто слаб в грамматике и его ошибки не носят патологического характера, то у первого разрушилась уже сформированная и ранее правильная система словесных стереотипов и правил их сочетания...

Полное физическое одиночество пишущего не есть, психологическое отсутствие того, кому адресуется письмо, невозможно написать в пустоту. Адресат всегда незримо присутствует в сознании адресанта, он мысленно представляет себе реакции читающего при получении им письма. Более того, с ним пишущий считается больше, чем говорящий со слушателем. Иначе получится «холостой выстрел», бьющий мимо цели. Отсюда нет ничего удивительного в том, что у отдельных людей, и это не единичные исключения, письменная речь богаче и ярче их устной речи. Хотя

154

Письменная речь как инвариант жизни языка

чаще бывает всё-таки наоборот, поскольку пишущий лишён возможности пользоваться выразительными средствами устной речи, а изыскивать их в изобразительном арсенале языка несравненно труднее.

Если иметь в виду «рядового» человека, и сравнивать его умения выражать свои мысли устно, и излагать их в письменной форме, то сравнение не в пользу второго. Оно, как правило, удаётся хуже первого, что нередко остаётся на всю жизнь. Многие неплохие рассказчики теряются, когда поведанное ими вслух надо записать. И это вполне объяснимо. Ведь устная речь появляется в онтогенезе на несколько лет раньше письменной, следовательно, имеет больший стаж работы, по сравнению со своей напарницей. К тому же устная речь обслуживает нужду повседневного быта. Она позарез нужна в любой момент: и вчера, и сегодня, и завтра — всегда, без неё шагу не ступить ни дома, ни на улице, ни в магазине, ни на работе — всюду. Необходимость же посылать письменные корреспонденции, скажем, вести деловую переписку, возникает лишь время от времени. Оттого и натренированность в данном занятии бывает слабее.

Психолингвистическую разницу между устной и письменной речи глубоко прочувствовали властители наших дум и душ — мастера художественного слова, прежде всего, те, кто работает в драматургическом жанре. Ибо письменная речь — главный инструмент их творчества. Знаменитый ирландский остроум и острослов Джордж Бернард Шоу метко заметил, что есть сотни способов сказать «да» или «нет» и только один способ — написать это.

Крупнейшие представители мировой драматургии возвели в ранг высочайшего искусства всякого рода недомолвки, оговорки, тонкие намёки, заминки, оборванные на полуслове фразы, разнообразнейшие пантомимические «немые» ответы, столь свойственные живому общению.

Художественная правда — это правда вымысла, в центре которого стоит Человек, в чью реальность читатель должен искренне поверить. (А реальность такова, что языком мы не только открываем свой внутренний мир друг другу, но и скрываем его. В своих отношениях друг с другом мы не всегда откровенны, честны, прямодушны, подчас мы говорим одно, а думаем и чувствуем другое; поём дифирамбы

155

Этюд пятый

тем, кого ни в грош не ставим; мы с умным видом разглагольствуем о том, в чём мы профаны; прикидываемся дурачками, хитрим, уходим от прямого ответа, льём словесную «воду», ничего не говоря по существу; наговариваем на себя, клевещем на других, лицемерим, фарисействуем — и все это мы делаем тоже с помощью языка.) Как же добиться этой правды? Как и в прямой речи персонажей отразить пылающие лихорадочным блеском, вытаращенные от изумления или плутовски снующие глаза, прошибающий пот, нервный озноб, скептическую усмешку, срывающийся от волнения голос, беззвучный плач умиления, съежившуюся от страха фигуру, перекосившееся от боли или сияющее от счастья лицо, смачное причмокивание, картинно-заломанные руки, стеснённое дыхание, нервное кусание губ, вздрагивающие плечи, неприятный запах изо рта, заплетающийся язык, нечаянно вырвавшийся из груди стон или вздох облегчения?

Как передать все это в письменных и лингвистических знаках?! — «Вкрапить» в сотканное словесное полотно произведения ремарки! Авторские ремарки суть органические составляющие пьесы, поясняющие поведение действующих лиц, и теснейшим образом связанные с репликами персонажей. Только в своей нерасторжимости они обретают смысловую силу. Ибо любая ремарка — это всегда ремарка поступка. Ни в реплике, ни в ремарке, взятыми по отдельности, нет полного смысла. Убери какую-нибудь ремарку — смысл реплики моментально исказится. И выражение глубочайшего презрения можно принять за восхищение («Ты герой!») или дерзкий вызов принять за смирение («Благодарю покорно».) — без ремарок.

Итак, дистанционность письменного общения, опосредованность его фиксированными знаками объективно диктуют более высокие требования и к построению текста, и к отбору языковых средств, и к общему стилю изложения. Если провести параллель между устной и письменной речью, то последняя похожа на такую разновидность звучащего монолога, где все, присущие последнему черты (всесторонняя предварительная продуманность и прочувствованность, логическая последовательность, аргументированность, полнота и точность всех формулировок) доведены до максимума.

156

Письменная речь как инвариант жизни языка

Какой же рычаг толкает нас прибегнуть к письменной речи? — Всё та же необоримая тяга друг к другу, потребность в общении с себе подобными, коей и было стимулировано создание письменности. По своему психологическому статусу письменное высказывание, равно как устное, — это коммуникативный поступок его автора. И мотивы, побуждающие обратиться к тому-то, и преследуемые при этом цели, и фазы порождения письменного высказывания — те же. Человек берётся за перо, повинуясь желанию выговориться, когда не писать ему просто невмоготу, когда мысли так и просятся на бумагу. Как и в устном общении, он хочет поведать другому нечто такое, что, как он полагает, новое и важное для того. (Ведь нет никакой целесообразности сообщать всем известные, прописные истины.) При этом он всячески стремится привлечь адресата к своему представлению об окружающем мире, к своей оценке тех или иных явлений действительности. Он рассчитывает, надеется, верит, что получатель письма не останется равнодушным к тому, что узнает из письма, а непременно отреагирует на него, причём, отреагирует именно так, как этого хочется ему, автору. В общем, любое письменное послание взывает к его получателю: «пойми меня и отзовись!»

Приступая к письму, человек обычно знает, о чём он собирается написать, но в самом общем виде, зачастую весьма. Пока в голове лишь проект, чёткого и детального плана ещё нет. Как правило, мысли, которыми пишущий хочет поделиться с другим, не укладываются в рамки одного, пусть даже самого пространного предложения, а излагаются по частям, переходя из предложения в предложение так, чтобы вышел связанный рассказ. Его изложению предшествует замысел — гипотеза о развитии затрагиваемой темы, где очерчивается предметная область сообщения, прогнозируется начало и конец будущего текста. Обдумывая его содержание, пишущий мысленно выстраивает послание, стремится рассказать всё «по порядку», подбирает модус высказывания, определяет меру его подробностей.

Из замысла начинается развёртывание текста как реальное воплощение задуманного. Завершающим этапом внутреннего программирования являются «муки слова», перевод созревшей мысли в словесную форму. Пишущий

157

Этюд пятый

пытается найти такие выражения, которые с наибольшей точностью передавали бы его намерения, чтобы не было превратных толкований, не возникло никаких недоразумений. В поисках желаемого он бродит по лабиринтам своей языковой памяти, «ворошит» её, отыскивает наиболее подходящие слова и, комбинируя их, пока, наконец, не «наткнётся» на то самое-самое, подчас полузабытое, что его удовлетворяет. Когда часть планируемого текста в голове приняла уже словесное оформление, готовое к выдаче, начинается собственно писание как исполнение замысла. Однако, найденный оборот, лёгший на бумагу, вскоре может быть отвергнут как неадекватный задуманному, и вновь продолжается напряжённый поисковый «зуд». Труднее всего, как уже отмечалось, поддаётся описанию эмоциональная экспрессия как продукт момента, которая в устном общении проявляется самопроизвольно. Бывает, уже совсем готовый, целиком написанный текст переделывается и перекраивается заново, поскольку что-то в нём не устраивает пишущего. Обычно окончательный вариант заметно отличается от первоначального. Порой даже коротенькая записка вырастает из целой груды набросков и черновиков, и на её сочинение уходят долгие часы, дни и недели.

Реальная возможность повременить с отправкой, неоднократно проверить отдельные части текста и порядок их следования, внести в текст какие-то поправки, что-то добавить или, наоборот, сделать какие-то купюры, заменить то, что, поддавшись первому порыву, казалось удачным, что-то перегруппировать, сместить или заострить расставленные ранее акценты, исправить обнаруженные неточность, описки и ошибки (в этом бесспорное преимущество письменной речи перед устной, где на это просто нет времени, потому-то и «проскакивают» в ней неточности) — все это позволяет автору письма оптимальным образом объективизировать языковыми средствами свой замысел и донести до читателя то, чем он был преисполнен при написании текста, вверить себя другому. Выйдя из-под пера, письменный текст обретает самостоятельную жизнь, не зависимую уже от своего создателя. Он может дойти до адресата и при жизни адресанта, и в день его кончины и надолго-надолго его пережить.

158

Письменная речь как инвариант жизни языка

Тот, в чьи руки попадает письмо, имеет дело с испещрённым листом бездушной бумаги, пребывая наедине с ней. То есть физически чтение, как и письмо, адиалогично. Однако психологически это самый настоящий диалог, ибо рукопись всегда представляет собой одухотворение бездушного. Это — сотворённая новая реальность, отражающая объективную действительность, выражающая субъективное видение автором и передающая своё смысловое содержание получателю. Идея, заложенная в тексте пишущим, должна «переселиться» в сознание читающего. То, что было концом речемыслительной деятельности для первого, становится её началом — для второго. При этом смысл текста как объекта зрительного восприятия становится для читающего тем же самым, чем был замысел текста как продукта письменной речи — для пишущего.

К зрительному восприятию речи приложимы те же самые критерии, что и к слуховому, а именно: целостность, предсказуемость,избирательность.Психологическое«вхождение» в текст многоступенчатое, даже если он осилен за один короткий присест, не говоря уже о больших по объёму текстах, ибо чтение не есть «фотографирование» написанного. Самая важная сторона чтения, кульминация этого процесса — конечно же, понимание прочитанного. Базируясь на восприятии, оно психологически автономно. Не секрет, что можно внимательно прочитать текст от корки до корки и, тем не менее, ничего или почти ничего не понять. Так, в частности, бывает, когда мы сталкиваемся с рукописью, написанной на каком-нибудь специальном языке (скажем, финансовом, церковном или военном), если мы этому языку недостаточно обучены. Строго говоря, это будет не истинное, а фиктивное чтение.

Подобно устному тексту, письменный текст не есть голая манифестация языка. То «нечто», о чем сообщается, представляет собой экстралингвистическую реальность, находящуюся вне пределов самого текста. Его понимание, как бы зеркально повторяя ход его порождения, — это сложная динамика перехода от уяснения внешней формы текста к проникновению во внутреннее содержание. На каждом очередном этапе данного процесса информация становится всё более абстрактной и всё меньше места занимает в памяти.

159

Этюд пятый

Семантически письменный текст нельзя разбить на отдельные части, хотя лингвистически он из таковых и состоит. Ибо в тексте, в конечном счёте, выражена одна главная мысль, сокровенная идея его создателя. Всё остальное подводит к этой мысли, развивает, детализирует, аргументирует её. Она может быть выражена и в начале, и в середине, и в самом конце текста. Кроме того, авторская идея может содержаться в одной или нескольких фразах, а может быть и «разбросана» по всем частям текста, да к тому же ещё завуалирована. Вот её-то и должен схватить читатель.

Понимание прочитанного может быть подлинным и формальным. Последнее как чисто лингвистическая интерпретация ограничивается уяснением значений всех языковых средств, взятых в данном словесном контексте. Но вдумчивому читателю не гоже довольствоваться буквальным пониманием и делать поспешное заключение, что всё понятно. Скорополительные выводы могут быть ошибочны. Интеллектуальным пиком является постижение авторской концепции и того жизненного опыта, который привел к её рождению. Чтобы докопаться до смысла, требуется раздвинуть рамки наличного содержания, заглянуть в «затекстный мир». Это тем более необходимо, что дух и буква письменного произведения подчас противоречат друг другу. Да и кажущаяся простота содержания бывает весьма обманчивой.

Практически не один письменный текст как линейная последовательность предложений, не воспроизводит всех рабочих звеньев развёртывания замысла, а имеет в себе большие и меньшие смысловые «скважины», какие-то опущения промежуточных умственных операций, что в филологии называется лакунами. Не всё выносится в прямой текст. Человеку вообще присуще использование эвристик, т. е. приёмов, позволяющих избегать излишней детализации. Эти недостающие посылки рассчитаны на некоторый жизненный опыт читающего, позволяющей ему «достроить», домыслить текст, «дорисовать» изображённую картину, «вычитав» между строчек нечто, не указанное в словах. Задача читающего, следовательно, заключается в том, чтобы объединить в единое целое явную, зримую информацию и незримую, отсутствующую в самом

160