Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Совершенствование речи как сознательное изучение языка

Высшей ступенью совершенства является речь на литературном языке, представляющем собой образцовую, исторически обработанную и закреплённую общественной коммуникативной практикой форму. Литературный язык занимает приоритетное положение среди прочих, таких как просторечие, местный диалект, жаргон (сленг). Общество заботится о сохранении богатства языка и предохранении его от «болезней», ревностно оберегая чистоту и правильность языка от всякого рода неряшливости, «паразитических» словесных засорений, оно ставит жёсткий заслон нецензурной лексике, этически непристойным выражениям. Строгое соблюдение литературных норм контролируется через средства массовой коммуникации (пресса, радио- и телевещание, кино, театр). Распущенность

вобращении с языком, грубое попрание его законов, засилье сквернословия оборачиваются настоящим бедствием. Ибо в силу того, что литературный язык полифункционален, т. е. обслуживает абсолютно все сферы управления жизнью общества, за упадок языковой культуры общество неизбежно расплачивается снижением уровня общей культуры своих граждан. Литературный язык служит главным орудием просвещения и образования.

Теоретическое знание языка ни в коей мере не ликвидирует практического его знания, а включает в себя последнее как своё поступательное движение вперёд. Оба они, теоретическое и практическое, являются двумя сторонами единого процесса постижения языка, каждая из которых по-своему важна в данном процессе. Чем теснее их связь, чем больше они друг другу соответствуют, тем истиннее знание языка. Делая очередной виток ввысь, теория всякий раз опускается к своему генетическому прототипу — речевой практике, поднимая её на более высокий уровень совершенства. Словом, язык начинается с практики и практикой кончается.

Обучение языку осуществляется на языке же. Здесь постоянно и сполна действует метаязыковый уровень, язык о языке. В роли агитаторов и пропагандистов языковых знаний, стало быть, и умений, и навыков, и привычек, и вкуса, выступают профессиональные учителя. Прежде всего, это учитель-словесник. Он и теоретик, и практик

водном лице. Поэтому знание учениками языка в значи-

251

Этюд восьмой

тельной степени определяется тем, каков уровень его преподавания, какова культура речи кадрового состава школы. Отсюда — та высокая ответственность, которая возлагается на учителя общественностью за культуру речи его подопечных. (Что касается конкретно форм, методик и стиля обучения языку, то они в разных странах отличаются друг от друга, но генеральная линия опять-таки общая.)

У начинающего школьника речь сформирована лишь отчасти. По понятным причинам у него недоразвита монологическая речь. Одно дело вести незамысловатые житейские разговоры дома или во дворе, другое — порождать развёрнутые связные тексты в любой жизненной ситуации. Для этого ребёнку не хватает ни средств, ни умения. В окружающей среде он ищет, хочет и понимает больше, чем в состоянии выразить словами. Даже очень знакомое и близкое ребячьим интересам содержание он передаёт подчас так бестолково, сбивчиво, что со стороны не всегда понятно, о чём, собственно, идёт речь. Делясь, например, своими впечатлениями от любимого «мультика», который он смотрел уже десятый раз, первоклассник то и дело перескакивает с сюжета на сюжет; сказав одно, напрочь забывает про другое, застревает на чём-то незначительном, упуская едва ли не самое главное, сердцевину сценария; без конца повторяет одни и те же слова вперемежку с одними же и теми же междометными восклицаниями, пускает в ход сплошь однотипные предложения, себя заботясь ни о разнообразии слов, ни о разнообразии грамматических конструкций. При этом сам-то он уверен, что здорово донёс до слушателей то, что держит в уме. Ему чужды сомнения и критика. Встать на точку зрения других, посмотреть на себя их глазами — о надобности подобного он и не помышляет. Между тем, кое-что знать о том, как тебя понимают другие, так же важно, как и понимать других самому.

Бедность содержания, формы и стиля речи, её удручающее однообразие, употребление слов невпопад и некстати — все эти недостатки уже нельзя искоренить путём простого подражания речи взрослых, как было в раннем детстве. Для избавления от них требуется регулярная систематическая работа над собственной речью во всех её аспектах. Ставшая с помощью учителей очевидной необхо-

252

Совершенствование речи как сознательное изучение языка

димость преодолевать речевое несовершенство осознаётся учеником от урока к уроку всё острее. Ибо круг тем, вовлекаемых в орбиту учебного процесса, бесповоротно расширяется.

Универсальная речемыслительная операция — отбор и выбор слов и их комбинирование. Управляемая сознательно и обдуманно, она осуществляется успешно лишь тогда, когда человек располагает богатой лексикой, включая обе её «кладовые»: активный словарный запас, который всегда наготове, в любой момент к услугам своего обладателя, и пассивный, находящийся, так сказать, в резерве. Обогащение лексики не сводится к количественному её увеличению. Оно непременно должно идти и за счёт пополнения новыми словами, поскольку неисчислимое разнообразие окружающих вещей требует своего наименования, и, что не менее важно, за счёт прибавления новых значений у знакомых уже слов. Такой двунаправленный способ расширения словаря продиктован особенностями слова как центральной фигуры языкоречевой системы: если значение слова как единицы языка относительно устойчиво, то значение слова как компонента живой речи весьма изменчиво. Ибо речь — это язык в действии, а действие есть не что иное, как преобразование, переделка наличного. Реконструируя ситуацию в словах, речь перестраивает и язык. Язык до момента речи и в момент речи отличается от самого себя, благодаря чему речь непрестанно самосовершенствуется и самообновляется.

Подавляющее большинство слов, не только знаменательных, но и служебных, — многозначны. Скажем, в русском языке полисемичные слова составляют около 80% его лексического фонда. Чем чаще употребляется слово, чем нужнее оно для повседневного общения, тем больше значений оно имеет. Значения, приписываемые словам и занесённые в словари, — это основные, ходовые значения. Любое слово, взятое изолированно, не содержит ещё определённой информации, оно наполняется конкретным содержанием, лишь попадая из системы языка в систему речи, где переплетается со значениями других слов и тем самым расширяет диапазон своих семасиологических возможностей. (Вот, например, каким «веером» значений при соединении то с одними, то с другими словами разворачи-

253

Этюд восьмой

вается слово свежий: свежий хлеб — это хлеб мягкий, нечёрствый; свежий носовой платок — это уже чистый, выглаженный; свежий ветер с моря — прохладный; свежийпресвежий чай — горячий, ароматный, душистый, свежий карп — живой; свежий огурец — несолёный, немаринованный; свежий след в памяти — недавний, немеркнущий, незабываемый, неизгладимый, яркий; вон выглянул свежий подснежник — первый; самый свежий номер газеты — новый, очередной, последний; тоже мне свежий анекдот — старый или «с бородой»; свежий ледок — тонкий, хрупкий; свежий вафельный корж — хрустящий; свежий подход к проблеме — небанальный, нетривиальный, неординарный; свежий вид у пациента — здоровый, бодрый; свежий запах роз — приятный, нежный; свежий приток в команду ветеранов — молодой; недавно вышел в свет свежий перевод античной драмы — осовремененный,... Да мало ли с какими ещё словами может повстречаться данное слово в контексте.)

Новые значения одного и того же слова являются аккумуляцией уже известных, их дальнейшим развитием и видоизменением. Поскольку код значений динамичен, правильное толкование какого-нибудь слова в одном случае не гарантирует его понимания в другом. Следовательно, используемые в речи слова будут качественно полновесными и полнокровными лишь при условии, если ученик воспитает в себе наблюдательность за перестройкой значения слов при включенности их в разные контексты как ту естественную среду, где только и может жить слово. Фактически чуть ли не у каждого слова потенциально бесконечное множество значений, ибо бесконечны контексты его употребления.

Значения слов лежат между мышлением и речью. Отсюда — обновление значений в непрекращающихся коммуникативных актах способствует совершенствованию обеих этих функций человеческой психики. По мере накопления новых слов с параллельным нахождением новых значений у старых слов перед учеником открываются и новые грани познаваемой действительности. На первых порах, пока он в дебрях языка ещё неопытный новичок, для него крайне важно поведение опытного вожака, выступающего посредником между обществом и ним. Оценка учите-

254

Совершенствование речи как сознательное изучение языка

лем правильности и точности словоупотребления, его уместности действует как социально-психологическая санкция, побуждающая к самокритике собственной речи в части выбора слов, который всегда должен быть оправдан.

В речи, как во всякой большой системе, существуют разные уровни сложности, определяемые, прежде всего, продуктивностью, т. е. способностью производить и понимать бесчисленное множество новых текстов.

Продуктивность речи обеспечивается не только за счёт лексики, поскольку она не покрывает собою языка. Язык включает в себя ещё и грамматику, без которой

вречи царил бы хаос. Поэтому мало иметь в своём распоряжении много слов, не зная, как они должны сочленяться друг с другом. (Это примерно то же самое, что набрать груду кирпичей, но не уметь складывать их надлежащим образом, так чтобы построить пригодный для жилья дом.) Совершенно необходимо овладеть и вторым слагаемым языка.

Грамматика имеет собственное лицо и собственные секреты, рассекречивание коих приходится опять-таки на школьный период. Разумеется, школьная грамматика не учит правильно строить речь впервые в жизни. Как языковое явление грамматика входит в человека вместе с языком на стадии становления детской речи. Она присутствует

вречи с того самого момента, как ребёнок начал говорить фразами. Однако как сущность, постигаемая, подобно любой сущности, в результате абстрагирования от своих конкретных проявлений, грамматика впервые акцентирует на себе внимание, выделяясь в самостоятельный объект пристального наблюдения, анализа и размышлений, только при усвоении теоретической базы языка. Так как все языковые правила остаются теми же самыми: в разных кодах, владение им непременно предполагает умение и говорить, и писать, и читать.

Громадным новоприобретением школьного периода становится письменная речь. Делаясь основой основ всего дальнейшего обучения, переводя знания на качественно иной содержательный уровень, письменная речь широко раздвигает горизонты интеллектуализации речи в целом. Тем самым она даёт мощный импульс ускорению развития всех без исключения функций головного мозга, поднимая

255

Этюд восьмой

каждую из них в отдельности и всё вкупе на гораздо более высокий, уровень. Все последующие психологические новообразования как перемена в сознании — идеи, образы, мечты, идеалы, устремления — так или иначе обязаны своим возникновением письменной речи.

По своей значимости в духовной жизни человека обретение письменной речи — это его второе рождение, с которого в нём закладывается грамотность, радикально изменяющая способ мышления. Именно письменная речь с её фиксированностью внешними знаками, позволяя «остановить» каждое мгновение бытия языка и глубоко вникнуть

внего, играет решающую роль в приобщении человека к знаниям как к вещи, изначально ему не принадлежащей. Присвоить знания и сделать их своим личным достоянием, минуя произведения письменности, — нереально. Письменная речь помогает и получить знания, и уточнить их, и проверить их достоверность. Не умаляя роли прирождённых задатков, надо признать, что сколь бы многообещающими они ни были, но если человек познает мир как «одноречевой» языковладелец, его творческий заряд маломощен и его потенциям угрожает вероятность так и остаться втуне, не реализоваться. Лишь став «двуречевым», одолев грамотность, он вооружается принципиальной возможностью шагнуть

влюбую область знаний. Примечательно, что при овладении письменной речью глухими и слепыми детьми их шансы на образованность становятся равными шансам слышащих и зрячих сверстников.

Освоение письменной речи как вторичной символизации языка, иной формой его бытия есть известного рода переучивание, реорганизация прежнего коммуникативного навыка. Это сопряжено с произвольным возобновлением психологических усилий, направленных на решение иных, чем прежде, задач познавательной деятельности. Что касается буквопроизводства и буквовосприятия как иномодальностного, по сравнению с устной речью, способа пользования языком, то в норме ученик справляется с этим

всравнительно короткий срок и без особых осложнений. Но упорядоченность и автоматизированность сенсорного и моторного механизмов письменной речи не решает проблемы освоения её как нового канала социальной связи, нового способа обмена информацией. Между исправным чисто-

256

Совершенствование речи как сознательное изучение языка

писанием и сносной техникой чтения, с одной стороны, и подлинной грамотностью, с другой — огромная дистанция, на сокращение которой потребуется тренировка и ума, и чувства, и воли. Главная загвоздка, над которой придётся поломать голову, — сугубо творческого порядка: доброкачественная речевая продукция. Эта трудность даёт знать о себе ученику всякий раз, как только он берётся за сочинение собственных текстов или за понимание чужих. Необходимым условием её преодоления и является хорошее знание грамматики, позволяющей осознать те основополагающие принципы, по которым вырабатывается текст. Выражаясь фигурально, грамматика — это пароль, дающий право знающему его войти в цитадель мысли.

Грамматический аппарат языка представлен двумя крупными разделами — морфологией и синтаксисом, вносящими каждый свою лепту в построение текста. Ядро морфологии составляют правила словообразования и словоизменения, ядро синтаксиса — правила соединения слов и словосочетаний. Разобраться во всех грамматических тонкостях, выработать в себе твёрдую привычку рассматривать грамматические категории как систему в системе представляет собой задачу нелёгкую и некраткосрочную. За время прохождения школьного курса придётся немало покорпеть, чтобы уметь удачно выбирать ту или иную грамматическую форму, безошибочно отличать правильный оборот от неправильного.

Однако и знание грамматики, пусть даже доскональное, — тоже ещё не залог успеха в речетворчестве. Ибо грамматика не даёт рецептов генерации новых смыслов. Распределив все слова по лингвистическим кассам и подклассам (части речи, члены предложения), грамматика имеет с ними дело исключительно как с условными замещениями вещей — никак не с вещами, о которых говорится на языке. Закреплённые за словами грамматические значения, отвлечённые от их лексических значений (род, падеж, спряжение, наклонение и пр.), учитывают отношения между знаками, но не определяют взаимосвязь предметных отношений. В общем, грамматика от начала до конца формальна и как таковая обеспечивает собой формальную же, внешнюю организацию текста. Грамматическая структура текста, взятая сама по себе, не содер-

257

Этюд восьмой

жит никакой новой информации, интересующей человека, она асемантична. (Это можно проиллюстрировать на известном примере квазипредложения, составленного российским языковедом Львом Щербой: «Глоклая куздра штеко будланула бокра и кудлачит бокренка». Любой грамотный русскоговорящий узнаёт в данной лингвистической конструкции одну из типовых грамматических моделей предложения и без труда произведёт морфологический и синтаксический разбор. Но психологически эта модель пустая, не поддающаяся интерпретации.) Во всяком тексте на его грамматический каркас должна наложиться конкретная лексика — главная смыслоносная и смыслообразующая сила, продвигающая вперёд раскрытие темы.

Давно замечено, что ошибки в употреблении грамматических форм не тождественны ошибкам мышления. При абсолютно верно построенных с точки зрения грамматики предложениях может получиться формально правильный, но по содержанию сумбурный текст, несуразица, как это наблюдается, в частности, в высказываниях шизофреников при резком обострении болезни. Диссоциация формы и содержания, спутанность речи больных отражает «беспорядок» мыслей, «разорванность» мышления в их расстроенном мозгу. (Подобный патопсихологический феномен обозначается в психиатрии термином логоррея, т. е. бессвязная болтливость, «словесный винегрет».) И, наоборот, при явных грамматических погрешностях, текст необязательно лишается осмысленности, как это наблюдается в речи человека на неродном, плохо знакомом языке, с которым он едва справляется. Изобилующая исковерканными словоформами и оборотами — «правонарушителями», количество коих доходит порой до 90% лингвистической структуры текста, такая речь, тем не менее, остаётся осмысленной и понятной. (На сей счёт в любой разговорной среде есть расхожее выражение: «говорить на ломаном языке»). В общем, возможны как содержательные тексты с грамматическими изъянами, так и бессодержательные тексты, где с грамматикой всё в порядке, но за грамматически пристойным фасадом царит пустотемье.

Должно быть, именно потому, что грамматическая правильность речи и её содержательность не всегда идеаль-

258

Совершенствование речи как сознательное изучение языка

но гармонируют друг с другом, что грамматика может подкачать человека не только в школьном, а в любом возрасте (случается, она «хромает» даже у маститых писателей), — в каждом цивилизованном обществе среди прочих востребованных профессий столь престижна профессия литературного редактора, на которого возложена обязанность приведения текстов в «читабельный» вид, т. е. лингвистическая правка рукописей, не искажающая авторского смысла.

Итак, создать полноценный текст без грамматики — невозможно. Но никому не нужен и текст без смысла. Одинаково необходимые участки текста, работающие

внем рука об руку, грамматика и смысл вместе с тем относительно автономны и «смотрят» в разные стороны: первая — в язык, второй — в речь. Одна обеспечивает цельность текста, так сказать, де-юре, другой — де-факто.

Грамматические связи уже установлены. Заданные извне, они носят принудительный характер и обязательны для всех носителей данного языка. Причём, сфера их приложения распространяется только на предложение как вершину иерархии в пределах любой языковой системы и этими же рамками замыкается. Что предписывает нам грамматика? — формулы строения слов; попарное сочленение слов по их чисто формальному значению; порядок следования слов в предложении; наконец, виды предложений. Набор всевозможных грамматических позиций — конечен, их можно знать наперечёт. В совокупности это есть не что иное, как свод правил того или иного языка. Отличительным признаком грамматических связей является шаблонность их построения по подражательному образцу и регулярная повторяемость, в силу чего грамматический механизм со временем автоматизируется, превращается

вусловный рефлекс, стереотип. Надобность в каких-либо дополнительных припоминающих усилиях для их воспроизведения отпадает, они всплывают в памяти мгновенно. В общем, по отношению к грамматике говорящий должен быть законопослушным языковладельцем.

Смысловые же связи принципиально иные. В противо-

положность грамматическим, они не воспроизводимы, а производимы, не алгоритмичны, а сугубо эвристичны. С ними нельзя ознакомиться заранее, их нельзя регламен-

259

Этюд восьмой

тировать, занеся в качестве стандартных предписаний

вучебник, нельзя ни перечислить, ни выучить наизусть. Ибо нет готовых смыслов — их необходимо всё время искать и находить самому в процессе активного поиска новой информации. Смысловые связи действуют не только, даже не столько внутри предложения, сколько между предложениями, отражая единство и связность предметных отношений. Переход от слова к слову, от словосочетания к словосочетанию, от предложения к предложению — дискретен, между ними скважины. Какие именно слова отобрать

вданный момент по их вещественному значению, как связать минимум два слова, чтобы произошло сращение их значений, как перейти от одной смысловой пары к другой, от предыдущего предложения к последующему, а уж тем паче от синтагмы к синтагме, от абзаца к абзацу, — никаких указаний на сей счёт в языке нет. Тут требуется догадка, чтобы найти эти переходы. Эта догадка и есть смысл. Иначе говоря, смысл всегда результат творческих усилий.

Главный отличительный признак смысловых связей — личная инициатива и полнейшая самостоятельность их составления. Начатый ряд смысловой цепи, сколь бы длинным он ни был, не является завершённым абсолютно. Не бывает самого последнего смысла. Он всегда может быть продолжен в процессе коммуникации. Возможное число смысловых связей, рождающихся в голове человека по его воле и желанию, практически не имеет конца.

Таким образом, роль лексики и роль грамматики в содержательности речи различны и неравноценны. При всей неоспоримой важности грамматики, она выполняет

вречетворчестве подчинённую роль: ведомая мыслью, грамматика содействует превращению глубинной структуры текста в поверхностную. Смысл же получает своё конкретное выражение, прежде всего, в особенностях лексики, т. е. в отобранном составе слов и их комбинациях, не зависящих напрямую от формальных правил. Грамматика не может запретить человеку выбирать слова, отвечающие его замыслу. Уметь по-настоящему мыслить — значит уметь умственно действовать именно с лексическими значениями, которые гибки и открыты, у которых несравненно больше свободы выбора, чем у грамматических, чья свобода ограничена. Грамматика гораздо консервативнее лек-

260