Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Письменная речь как инвариант жизни языка

они уже были знакомы и достаточно долго пользовались ими в разговорной практике), поэтому поначалу их глаза не воспринимали надлежащим образом написанного, а рука не справлялась с речедвигательной обязанностью. То и другое пришло к ним лишь спустя довольно продолжительное время, после соответствующего обучения...

Наименьшей структурной единицей письменной системы является графема. В языковой иерархии графема соответствует фонеме, выступая в качестве её изобразительного эквивалента, т. е. эти единицы функционально однозначны и взаимозаменяемы. Переходя из языка

вречь, графема превращается в букву, которая служит её материальным носителем. И как фонема не есть звук речи, точно так же и графема не есть буква, а её главный признак, наличествующий в ней наряду с другими, нелингвистическими признаками. Поэтому графему как таковую нельзя ни отдельно написать, ни отдельно увидеть. Её можно лишь мысленно представить, выводя букву, и узнать в букве, глядя на последнюю. Короче, разница между графемой и буквой та же, что между фонемой и речевым звуком: обе, будучи образованиями идеальными, «надсенсорны» и «надмоторны», обе задуманы в мозгу

водном образе, а при своей реализации приобретают уже несколько иной.

Как звуки устной азбуки не бывают абсолютно одинаковыми, точно так же обстоит дело и с буквами письменного алфавита. Любая буква по наглядным начертаниям может быть очень разной: большой и маленькой, ровной и кривой, заострённой и округлой; кроме того, буква отличается от самой себя, в зависимости от пишущего прибора (перьевая ручка, карандаш, кисточка, мел и т.д.), от поверхности, на которую наносится (бумага, фанера, холст, стекло и т.д.), от цвета, в который окрашена. Словом, букве, как и звуку, присущи элементы неустойчивости. Однако графема не зависит от написания, хотя и коренится

внём, поскольку физические параметры буквы не затрагивают её сути. Графема как лингвистический знак всегда тождественна самой себе, каково бы ни было её реальное изображение. Отвлекаясь от внешних признаков, языковое сознание сводит все зримые непохожести буквы к соответствующей графеме, которая содержит в себе в сверну-

141

Этюд пятый

том виде свои реальные воплощения. Таким образом, буквы, представленные в письменной речи, являются многочисленными вариантами инвариантных графем, хранящихся в долговременной памяти.

Человеческий глаз имеет дело с письменной речью как физическим явлением. А в этом аспекте она ничтожно слаба, чтобы затмевать собою все прочие оптические раздражители, действующие на фоторецепторы глаза. Но ценность письменной речи, как и устной, — в информации, закодированной в оптических сигналах. И осмысленность зрительного восприятия, как и слухового, определяется не качеством сенсорного устройства, а качеством мышления. Человеческий глаз, как и ухо, становится разумным, лишь пропитавшись языком и научившись работать с ним. Язык

ипозволяет «входить» в мир, отличный от того, какой непосредственно действует на зрение человека. Ведь изображение на сетчатке глаза не содержит в себе никакой информации, оно превращается в таковую в мозгу, после того, как поступившие в рецепторы оптические сигналы будут расшифрованы.

Таким образом, у грамотного человека есть два разных по генезису и свойствам зрения: физическое и специфически языковое. По аналогии с фонематическим слухом

языковое зрение правомерно названо графематическим. Именно оно и «вынимает» из видимых букв их невидимый «скелет» — графемы, разглядывая за внешним обликом письменного знака его внутреннее содержание.

Человек пользуется буквами не «поштучно», а «оптом», в составе целого слова. Все люди научаются писать по установленным стандартам, прописям, одинаковым для всех носителей данного языка. Под влиянием прописей, служащих образцом для подражания, и начинает развиваться графематическое зрение, контролирующее «артикуляцию» руки — почерк. Однако очень скоро здесь намечаются различия, которые в дальнейшем становятся всё более явными. Мы не похожи друг на друга целым рядом врождённых

иблагоприобретённых признаков, среди которых — почерк. Не бывает двух абсолютно одинаковых почерков. У каждого из нас свой почерк, и в целом и по частям.

142

Письменная речь как инвариант жизни языка

друг с другом в составе слова, отстояние слов друг от друга,

внажимном или безнажимном, убористом или размашистом написании, с наклонами вправо или влево, или строго вертикальном; в расположении и длине строк, ширине полей и прочем. Все встречающиеся в рамках письменной системы того или иного языка почерки соотносятся с готовыми прописями, как частное и общее. В обязанность языковогозрениявходитраспознаниевмногообразныхвариантах начертания слов их инвариантного графемного состава. Как конкретно выглядит изображение слова, ему все равно, поскольку физические параметры несущественны для словесного знака. Степень удобочитаемости почерка, как известно, различна. Но за счёт избыточности, свойственной письменной речи, как и устной, языковому зрению удаётся разобрать самый плохой почерк, восстановить стёртые или зачёркнутые слова, не обращая внимания на помарки.

Однако, подобно языковому слуху, языковое зрение тоже не предел творческих возможностей данной психической функции. Высшего своего совершенства зрительное восприятие достигает в собственно речевом, графическом зрении, способном увидеть в письменной речи то, чего нет

вязыке, на котором она составляется, но есть в человеке, пишущем на этом языке.

Речь, будь то устная или письменная, — это всегда живое поведение её исполнителя. Не только у разных людей разный почерк, он и у одного и того же человека не есть нечто неизменное. В определённой мере это величина переменная. Вместе с другими двигательными способностями, скажем, походкой, почерк видоизменяется в разные периоды жизни. Более того, в одном и том же возрасте, даже

водин и тот же день он «не похож» на самого себя, в зависимости от обстоятельств. В момент писания человек находится в каком-то психическом состоянии, и оно так или иначе сказывается на почерке. Причём, сам пишущий может и не осознать влияния своего самочувствия на моторику руки. Но даже если он специально постарается писать не своим почерком, и, как ему кажется, попытка эта удачна, — всё равно что-то «своё» в чужой манере написания остается.

Как какие-то личностные характеристики «выдают» человека в произнесении, так они «выдают» его и в

143

Этюд пятый

почерке. По почерку с большей или меньшей вероятностью угадывается возраст человека, его темперамент, образование, род занятий (трудно, например, представить каллиграфический почерк у врача и неразборчивый почерк у учительницы начальных классов) и кое-что ещё. Некоторые особенности почерка указывают на наличие у него каких-то заболеваний. Так, чрезмерно аккуратный и «бисерный» почерк с выписыванием каждой буковки и точечки типичен при эпилепсии; вычурная и нарочитая стилизация почерка со всевозможными завитушками наблюдается при шизофрении; «трясущийся» почерк — при болезни Паркинсона. Сложилось целое учение о почерке — графология. (Детальные исследования автографов знаменитостей, например, канцлера Германии Бисмарка или гетмана Украины Мазепы подтвердили ряд их характерологических черт. А в отдельных рукописях наших талантливых соотечественников Фёдора Достоевского и Николая Гоголя графологами отмечены необычные для них написания, свидетельствующие о болезненном изменении в психике этих авторов, действительно имевшем место в определённые периоды их жизни. Хотя отнюдь не все положения почерковедения бесспорны, оно имеет немаловажное значение в целом ряде областей человеческой деятельности: в практической психиатрии, в криминалистической и литературоведческой экспертизах. Скажем, кропотливый «микроскопический» анализ письма со стороны его графики как подсобный в добавление к анализу содержания и стиля речи диагностический приём широко используется для установления авторства анонимных и псевдонимных рукописей или подлинности рукописных документов.)

Подобно любому перепаду голоса в произнесении, любая загогулинка в рукописи психологически значима. И как речевой слух чутко вслушивается в то, к чему остаётся «глуховатым» языковой слух, точно так же речевое зрение пристально всматривается в то, чего не разглядит «слеповатое» языковое зрение. Оно придирчиво «обыскивает» почерк, подмечая в нём все особенности, дающие дополнительные сведения о самом пишущем. Языковому зрению нет дела до частностей. А потому оно может не заметить «нервозность» или «утомлённость» почерка, «порчу» почерка из-за какого-либо недомогания или появив-

144

Письменная речь как инвариант жизни языка

шуюся вдруг неряшливость в прежде очень аккуратном почерке; может не обратить внимания на то, что записка написана правшой, левшой или, может быть, рукойпротезом; может, наконец, «прозевать» искусную подделку почерка. Речевое же зрение не допустит подобного «ротозейства», не оставит без внимания ни одной случайной детали, ни одной мало-мальски зримой особенности, оно всё возьмёт на заметку и даст этому надлежащее толкование. В общем, всегда извлекает из письменной речи намного больше информации, чем в ней дано языком.

В отличие от графематического зрения, лимитированного рамками усвоенного человеком языка (ведь буквы как знаконосители в разных национальных системах письменности разные), графическое зрение в значительной мере наднационально. Языковое зрение ничего не увидит в иноязычном письме, кроме того, что оно написано «не по-нашему», тогда как речевое кое-что да извлечёт из него. Ведь речеручная моторика, в отличие от прописей, не национальна, а индивидуальна. Сообразить, что письмо написано ребёнком или взрослым, твёрдым или разъезжающимся почерком, в спешке или неторопливо, что две записки, написанные на разных языках, принадлежат одному и тому же лицу, — можно независимо от того, на каком языке составлен текст. Проницательность речевого зрения прямо пропорциональна степени интеллектуальной упражняемости в данном занятии. Глаза, как и уши, должны быть хорошо натренированы, чтобы получать дополнительную информацию. Это уже особая сноровка, своего рода искусство, которому надо специально обучаться...

Всякое усвоение социальных навыков — это, в конечном счёте, специфическая активность, выработанная корой больших полушарий. Отсюда — возникновение письменной разновидности речи сопряжено с существенной реорганизацией центрального аппарата, управляющего речью. По сравнению с первичной мозговой локализацией речи, когда работал только один звукослуховой канал, а буквозрительный пока бездействовал, — двухканальная локализация и количественно, и качественно намного объёмнее. Она простирается до ранее отдалённых границ и, захватывая «неоречевлённые» ещё участки головного мозга,

145

Этюд пятый

присоединяет их к уже «оречевлённым». Формируются новые условно-рефлекторные перекрёстные связи между корковыми представительствами рта, руки, уха и глаза. Вступив в тесное функциональное взаимодействие, они образуют единую нейродинамическую систему, могущую легко перестраиваться внутри себя, т. е. переключаться с одной разновидности речи на другую. По существу, с момента сформированности письменной речи весь головной мозг со всеми его долями — лобной, височной, затылочной и теменной — оказывается втянутым в работу с языком. Не остаётся не одного участка коры вне поля действия языка.

Принципиальная общность организации устной и письменной речи предполагает, тем не менее, их относительную самостоятельность, так как звуковой поток и строчки написанных слов — явления разные. Именно благодаря их различиям и возможно сосуществование в одной коммуникативной системе двух противоположных по своей материальной природе информационных каналов. Это только на первый взгляд может показаться, что особой разницы между устной и письменной речью нет, что стоит подставить буквы на место звуков — и всё в порядке. (Насколько это ошибочно, можно судить по первым письменам наших дошколят — «самоучек», которые в самом буквальном значении переносят свою устную речь на бумагу: пишут без интервалов между словами, без заглавных букв, без знаков препинания — сплошная звукопись. Такие письма никому, кроме родителей, не понятны.)

В действительности же буквенное письмо не есть симметричное воспроизведение звукового строя языка в графике. Хотя система графем любого языка имеет однозначное соответствие с системой его фонем, список букв не равен числу последних. Здесь имеется определённая диспропорция: обычно букв меньше, чем фонем, поскольку возможны комбинации двух-трех букв для обозначения их звукового эквивалента. В русском языке 42 фонемы, которые передаются на письме 33 буквами. (Скажем, в слове «сельдь» 6 букв, но 4 звука.) Данное неравенство объясняется сенсорной разнородностью звуковых и графических речевых сигналов. То, что делает рот, физически не поддаётся руке, и наоборот. Слоги, в которых реализуется уст-

146

Письменная речь как инвариант жизни языка

ная речь, в письменной речи не представлены. (Кстати, на написание слова уходит в 3–4 раза больше времени, чем на его произнесение.) Да и ухо не может видеть, а глаз — слышать.

Современные языки отличаются большим расхождением между произношением и написанием. Несовпадение звуковой оболочки слов с их уже буквенной оболочкой, т. е. несовпадение орфоэпии и орфографии — закономерное явление при переводе языковых знаков из устной речи в письменную. Строго говоря, правописание начинается там, где первая расходится со второй. Об их явной противоречивости говорит тот факт, что недостатки произношения, допустим, картавость или шепелявость, нельзя узнать по письму, поскольку звуки произносимы, но не изобразимы, а ошибки написания нельзя узнать по устной речи, поскольку буквы изобразимы, но не произносимы. Если бы писалось так, как говорится, то и не было бы проблемы обучения письменной речи.

В каждом национальном языке установлены свои правила перехода с буквенного кода на звуковой (процесс чтения) и со звукового на буквенный (процесс письма). Правил этих много и они достаточно сложные. Для их усвоения требуется немало терпения, вдумчивости и времени. Ибо на письме применяется не фонетическая, а фонематическая транскрипция. Именно фонеме как единице языка тождественна буква как компонент письменной речи. В противоположном случае по-русски, например, мы бы писали «митеш» вместо «мятеж», «щислифчик» вместо «счастливчик», «грамоский» вместо «громоздкий», «лидиная» вместо «ледяная», «патпищик» вместо «подписчик» и т.п. То есть слова оказались бы неидентичными как лингвистические знаки.

Фонетическая транскрипция неудобна для практического письменного общения, она вносила бы путаницу в понимание очень многих слов, особенно тех, у которых совершенно одинаковая звуковая выраженность (омофоны), например, посидевший и поседевший, лезть и лесть, бал и балл, туш и тушь, гриб и грипп, порок и порог, обед и обет, столб и столп, поласкать и полоскать, посветить и посвятить, частота и чистота, груздь и грусть, предать и придать, лица и литься, пять и пядь, нагой и ногой,

147

Этюд пятый

костный и косный, переносица и переносится. А таких фонетических «близнецов» в любой языковой среде наберётся предостаточно. В общем, произносимые и написанные слова однозначны в их фонемном и буквенном составе1. Потому-то в любом цивилизованном обществе издаются словари орфоэпические и словари орфографические, служащие законодательными справочниками языковой культуры устной и письменной речи.

При смене способов реализации словесных знаков меняется и способ их разграничения. Если в устной речи это акустические переходы внутри слогов и между слогами, то на письме слова членятся через межбуквенные просветы и форму букв, что тоже предполагает специальную выучку. Сюда ещё добавляются правила, устанавливающие слитное, раздельное или дефисное написание слов, случаи написания слов с заглавной или строчной буквы, перенос слов на другую строчку и ряд других. Сверх того, в письменной системе имеются дополнительные небуквенные знаки, указывающие на границы предложения и их частей, или знаки препинания (пунктуация), которые тоже надобно хорошо знать, чтобы правильно расставлять на письме. (Заметим, что основные знаки препинания являются общими для всех языков.) Таким образом, письменной речью каждый человек овладевает с самого начала осознанно, в противоположность устной речи, которая на ранних этапах осваивается по механизму самонаучения.

Переход от устной речи к письменной никоим образом не отменяет первоначальной роли речевых кинестезий. Речедвигательный код был и остаётся базисным. Нельзя записать слово, совершенно неведомое произношению. Механически, бездумно перекопировать зримый облик графического слова, конечно, можно. Но осмысленно употребить его в письменном сообщении как некую знаменательную единицу, минуя его проговаривание, — нереально. И наглядное свидетельство тому — начальное школьное обучение письму, когда первоклассники проговаривают

1 В некоторых странах, например, в Китае и Японии традиционно применяется не буквенное письмо, а идеографическое (иероглифы), где каждый фигурный знак обозначает целое слово. Но суть подхода к письму как к инобытию языка, т. е. реконструкция устной речи — та же.

148

Письменная речь как инвариант жизни языка

то, что записывают, и это значительно облегчает им усвоение данного навыка.

По мере упрочнения навыков чтения и письма оба они становятся автоматизированными, превращаются в привычку. (Понятие «автоматизированный» не есть синоним «автоматического», ибо последнее не требует предварительной выучки, тогда как первое необходимо предполагает её.) Человек пишет слово уже не побуквенно, как делал это на начальной стадии обучения, а безостановочно всё слово целиком, быстро водя рукой по бумаге и практически не отрывая её от листа (скоропись), тогда как вначале слово и даже отдельные буквы пишутся в 2–3 приема. И читает написанное слово, тоже не просматривая его буква за буквой, по складам, как вначале, а, охватывая всё целиком, бегло (скорочтение), не задумывается над тем, как это у него получается. Узнавание слов, т. е. отождествление их на приёме и на выходе, обеспечивается долговременной памятью, где они хранятся.

В разных этнических культурах действует исторически сложившаяся традиция пространственного расположения письма: у некоторых азиатских народов столбец стоящих друг над другом иероглифов идёт сверху вниз, у европейцев строка пишется слева направо, у арабов — справа налево. Те же различия, разумеется, присутствуют и при чтении (между прочим, если подсчитать, сколько людей пишут слева направо, то они не составят абсолютного большинства, как может показаться на первый взгляд). Однако, существо дела от этого не меняется.

Взрослый человек с достаточным опытом пользования письменной речью обычно пишет молча, «про себя». Поскольку на письме нет производства звуков, нет и надобности в артикуляционных приспособлениях. Можно писать, плотно сжав губы, прикусив зубами язык или даже заняв рот совершенно «посторонним» делом, например, жуя жвачку; не требуется и фонационной настройки гортани, (в противном случае безгортанные больные не смогли бы писать, а они после операции продолжают это делать так же свободно, как до неё); отпадает необходимость в регуляции аэродинамических условий, и дыхание работает в свободном режиме, т. е. человек пишет и на выдохе, и на вдохе, и даже задерживая на какое-то время дыхание, что

149

Этюд пятый

совершенно исключается в устной речи. Словом, речедвигательный анализатор «отдыхает».

Не вовлекается в работу при письме и слуховой анализатор. Человек физически не слышит записываемых слов. Можно вообще плотно заткнуть уши ватой, что нисколько не затрудняет писание, а порой, особенно когда отвлекает посторонний шум, даже облегчает. Здесь, правда, нужна одна существенная оговорка: хотя мы реально не слышим записываемых слов, выключение слуха не означает полную слуховую бесконтрольность, потерю слышимого образа слова как конечного продукта рукописной речи. Ибо вместо воспринимаемых звуков возникают звуки представляемые. Это происходит благодаря действию внутреннего слуха, выручающего человека даже тогда, когда наступает полная глухота. Сформировавшаяся мысленная модель слова позволяет человеку полноценно писать и при выходе из строя периферического аппарата моторного механизма письма. Так, лишившись доминирующей руки, человек сравнительно быстро переучивается и пишет другой рукой. Известны и такие случаи, когда люди, потеряв обе руки, пишут ртом, держа карандаш зубами, более того, делают это ногой, зажав карандаш между её пальцами. Но вот органическое разрушение фонематического слуха, отвечающего за фонемный состав слов, неминуемо вызывает потерю способности писать (аграфию). Причина опятьтаки в том, что именно фонемы — не звуки! — заменяются на письме буквами. Без полноценного фонематического слуха производство письменной речи в принципе невозможно, поскольку она возникает на базе устной речи и при письме фонематический слух сохраняет за собой функцию контроля.

Чтение как процесс, обратный по направлению письму, тоже имеет свою специфику, отличную от восприятия устной речи, вытекающую опять-таки из физической разнородности произносимого и изобразительного материала. Устная речь мимолётна. Она существует лишь в момент своего произнесения, и сказанного не вернуть. Языковые знаки, заключенные в акустических сигналах, мгновенно улетучиваются из восприятия, не оставляя никаких вещественных следов. По своей физической природе звуки принимаются в той же последовательности, в какой они посту-

150