Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Звуковосприятие как приём устной речи (импрессивная речь)

ние его рецепторов, в ответ на что возникают нервные импульсы, устремляющиеся в головной мозг.

Конечным пунктом доставки звуков является кора головного мозга, а точнее, её задняя треть верхневисочной извилины, где расположено корковое ядро слухового анализатора. Это зона Вернике, так называемый центр устной речи. (Здесь должно отметить, что современным представлениям о работе внутреннего уха мы во многом обязаны американскому психоакустику венгерского происхождения Дьёрду Бекеши, разработавшему гидродинамическую теорию слуха, или теорию «бегущей волны», и удостоенному за свои исследования Нобелевской премии.)

Прохождение звуков от уха до мозга сопровождается рядом операций по их обработке. В периферическом аппарате происходит чисто механический анализ звуков как физико-физиологического явления. Тут звуки фильтруются один за другим (сукцессивно), в той фактической последовательности, в какой только и могут поступать на вход. Этот первичный анализ осуществляется автоматически вследствие особенностей строения уха, работающего как живой микрофон. По прибытии в центр звуки подвергаются вторичной обработке, которая происходит уже иначе, чем на периферии, а именно: аналитически разложенные признаки звуков, такие, как частота и амплитуда колебаний, синтезируются здесь в единый ансамбль вибрирующих одновременностей (симультанно). В результате суммирования всех параметров звуков создаётся общая нейродинамическая модель полученных акустических сигналов.

Как любые чувственные агенты внешнего мира, звуки проникают в головной мозг двумя путями — специфическим, ведущим в кору, и неспецифическим, ведущим в подкорку. Подкорка производит предварительную, грубую сортировку звуков, кора — окончательную, наиболее тонкую их дифференциацию. Таким образом, звуковосприятие, как и звуковоспроизводство, организовано иерархически, реализуясь на разных неврологических уровнях. Но если моторная иерархия — нисходящая, то сенсорная — восходящая. В отличие от звукопроизводства, процесс звуковосприятия течёт в обратном направлении, снизу вверх, начинаясь в периферическом аппарате слуха

71

Этюд третий

и заканчиваясь в центральном. Сохраняется и принцип кодирования сигналов: звуковые волны преобразуются в электромеханические колебания, которые, в свою очередь, трансформируются в нервные импульсы. В силу эквивалентности этих трёх рядов человек слышит те самые звуки, которые поступили в его ухо.

У человека два уха, и слуховой нерв, отходящий от ушей, — парный. Его путь в большие полушария пролегает через ствол мозга. На этой «пересадочной станции» слуховой нерв расчленяется и частично перекрещивается, так что подавляющая часть его волокон переходит здесь на противоположную сторону. Поэтому нервные импульсы от правого уха направляются в левое полушарие, а от левого — в правое. Двусторонность (бинауральность) слуха способствует более точной локализации источника речевых звуков и лучшему их различению на фоне других акустических раздражителей, действующих на ухо человека, которых в воздухе предостаточно. Помимо нервной проводимости, у человека имеется ещё костная проводимость звуков — через черепную коробку. Этот параллельный канал значительно повышает надёжность слухового канала, его помехоустойчивость.

Человек, разумеется, не единственное на Земле существо, наделённое слухом. Им обладают и некоторые виды животных. (К слову сказать, человек давно догадался использовать их в качестве живых учебных моделей для познания феномена слуха, а заодно выяснить отдельные детали собственного слуха. Слышащие подопытные животные, в частности, кошки, сослужили добрую службу науке о слухе, аудиологии.)

Анатомическая схема слухового анализатора человека похожа на обезьянью. И, принимая во внимание, что модальность всех звуков едина, можно сказать, что человек и обезьяна слышат одинаково, но — только физиологически. Психологически же, т. е. с точки зрения управления слухом, их разделяет зияющая пропасть! Разница между ними столь же громадная, как разница между человеческой и обезьяньей фонацией. Ведь слышит-то, в конце концов, не само ухо, а мозг при посредничестве уха. («Обман» слуха, или слуховые иллюзии, — не сенсорное явление, а умственное, что является научно доказанным фактом.)

72

Звуковосприятие как приём устной речи (импрессивная речь)

Человеческое ухо — разумное ухо. Оно проникает в то, что недоступно никакому ощущению, но подвластно мысли. Сенсорная чувствительность не существует у человека изолированно от его абстрактного мышления, способного войти в неслышимую сущность слышимых явлений. Сущность же не лежит на поверхности, её нельзя взять наощупь. В неё можно только вникнуть, только понять. Именно к этому и стремится человек, воспринимая звучащий мир. Из всех звуков в их непосредственной данности он извлекает нужную информацию, согласующуюся с тем, что ему известно о действительности. Подобным же образом он реагирует не только на сами звуки, но и на эхо, образующееся в результате отражения звуков от препятствий на пути их распространения. (Рыбаки, например, попав в густой туман, преднамеренно издают короткий гудок, с тем, чтобы прислушавшись к возвращаемуся эху, по нему, как по компасу, сориентироваться в кромешной мгле

иблагополучно доплыть до берега.) В общем, слышать, что бы то ни было по-человечески, — значит слышать понимающе, осмысленно. И в этом отношении человек — единственное такое существо, ибо никому, кроме него, умопостижение слышимого не дано.

Человеческий слух вобрал в себя два разных и по генезису, и по свойствам слуха: тот, которым наделила человека природа, и тот, который с изобретением языка выработал

изакрепил в себе он сам. Короче, есть просто физический слух и есть слух специфически языковой. Филогенетическое двуначалие человеческого слуха повторяется и в онтогенезе: в норме каждый из нас наследником первого слуха рождается, а обладателем второго слуха — становится. Причём, становится не иначе, как исключительно под непрестанным воздействием языка. Усваиваемый с раннего детства, язык радикально перестраивает физиологию слуха, нацеливая его, прежде всего, на речь окружающих.

Внедрившись вместе с речью в мозг, язык и превращает наше ухо из биологического органа в биосоциальный. Язык

— главный «виновник» осмысленности воспринимаемых звуков речи, а затем и остального звучащего мира.

Там, где нет языковой среды, не разовьётся ни языковой слух, ни умопостижение звуковых впечатлений, о чём красноречиво свидетельствуют «дикие» дети. Всё, что из-

73

Этюд третий

вестно о них из документальных источников, показывает, что физический слух развит у них нормально, даже сверхнормально, по сравнению с нашим. Тем не менее, языковой слух напрочь отсутствует. А потому и понимать человеческую речь, прекрасно слыша её физически, они не способны. (Ведь сама звучащая материя не социальна. Социальна организация этой материи, т. е. звуковой строй языка.) Иными словами, все невымышленные «маугли» оказываются психологически безнадёжно глухими на звуки человеческой речи. И как следствие — немыми, несмотря на наличие такого же, как у нас, головного мозга и таких же органов слуха и фонации. Единственный звук, который они издавали, был звериный вой, перенятый ими от их лесных «воспитателей».

Определённую роль в «оязычивании» слуха, значит и способности проникать в суть звучащей речи, играет биологическое созревание мозга в онтогенезе. Однако данный фактор сам о себе не является решающим. Иначе уровень разумности уха всегда напрямую зависел бы от количества прожитых индивидом лет, и главным показателем здесь был бы возраст. В своё время французский психолог Альфред Бине, посвятивший себя экспериментальному изучению и измерению интеллекта, ввёл в научный оборот понятие хронологического и умственного, или ментального возраста, которые не совпадают друг с другом, хотя и идут параллельно. Второй либо соответствует первому, либо отстаёт от него, либо опережает его. Это несовпадение, помимо прочего, проявляется в уровне осмысленности устной речи. Иной подросток понимает устные сообщения гораздо лучше взрослого, который годится ему в отцы. Широко распространённые во всем мире тесты на ІQ (коэффициент интеллектуальности) изобилует примерами, подтверждающими, что подобные случаи вовсе не из ряда вон выходящее явление.

Языковой слух невозможен, конечно, без физического слуха. Но, вырастая из него и сосуществуя с ним в общем входе коммуникативной системы человека, он не выводим однозначно из своего биологического корня и не покрывается его свойствами. Будучи наиболее сложной формой слуховой чувствительности, языковой слух качественно противостоит слуху физическому, как высшее низшему,

74

Звуковосприятие как приём устной речи (импрессивная речь)

как собственно человеческое в психике человека его животности.

Что касается физического слуха, то его реальные возможности у человека ограничены. Человеческое ухо приспособлено к восприятию сравнительно небольшого диапазона звуковых частот, и за его пределами остаётся значительная часть звучащего мира. Оно, например, совершенно не восприимчиво ни к ультра-, ни к инфразвукам, поразительно улавливаемым летучими мышами и дельфинами. У той же собаки порог слуховой чувствительности выше, чем у её хозяина. (В порядке небольшого отступления отметим, что биологические ограничения, наложенные на слух человека природой, не помешали ему «охотиться» за звуками и в «запретных» зонах. Человек создал такие звукоулавливающие и звукоусиливающие приборы, которые достойно конкурируют со слуховой чувствительностью любого животного и выручают его там, где физический слух отказывает. Прибавив эти искусственные уши к естественным, человек во много раз увеличил возможности своего слуха, по существу продлил его в пространстве и во времени, продолжая покорять всё новые и новые звуковые рубежи.)

Физический слух имеет дело с речевыми звуками как природным материалом, реагируя на их физические свойства. А в этом отношении устная речь не ахти какой мощный сигнал на фоне других наполняющих воздух звуков. Однако ей вовсе не обязательно заглушать собой всё и вся, чтобы дойти до человеческого сознания. Ибо сила речи не во внешней её стороне, а во внутренней. То есть — в содержании, скрытом под звуковым покровом. Семантическими же своими характеристиками, на которые мы и реагируем, прежде всего, речь действует как настоящий суперраздражитель, противоположный в известной мере всем прочим акустически раздражителям. Оттого-то тишайший шёпот психологически звучит подчас пронзительнее самого зычного ора, который оставляет человека совершенно равнодушным, тогда как от первого он весь содрогнётся.

Языковой слух как особая форма чувствительности принципиально не зависит от свойств физического слуха,

в частности, от его остроты. Бывает, кто-то хорошо слышит звуки речи в нескольких метрах от себя, а другие звуки на

75

Этюд третий

том же расстоянии слышит плохо. А бывает и наоборот, когда языковой слух намного уступает физическому. Явное расхождение между ними наблюдается, в частности, у детей с общим недоразвитием речи. Они, как правило, легко и верно различают на слух неречевые звуки типа стука, хлопков, свиста, звона колокольчиков, жужжания, писка и т. п. В то же самое время речевые звуки, равные перечисленным по интенсивности, к тому же произнесённые очень близко, озадачивают их, ставят в затруднение. Слышать-то их слышат, но не могут классифицировать. Совершенно разные по употреблению, но в чём-то похожие по звучанию звуки, скажем к и х, воспринимаются ими как одинаковые. Смешение отдельных звуков ведёт к тому, что дети не улавливают и различий между словами, в состав которых входят данные звуки (например, «капает» — «хапает», «стекать» — «стихать», «махать»— «макать»), что, в свою очередь, влечёт за собой недопонимание чужой речи и недоосмысленность собственной! Весьма показательно, что проверка физического слуха ни каких отклонений от нормы при этом не выявляет. Аудиометрия (один из технических методов обследований слуха) даёт такие же результаты, как у преуспевающих в речевом развитии сверстников. С подобной психолингвистической тугоухостью при отсутствии тугоухости физической сталкиваются в своей профессиональной практике логопеды.

Несовпадением этих видов слуха продиктованы и разные подходы к их нарушению. При снижении физического слуха требуется медицинская помощь, хроническую его слабость можно компенсировать слуховыми протезами. При снижении же языкового слуха это совершенно бесполезно. Тут требуется иная, психолого-педагогическая помощь. Причём для лечения расстройства слуха можно не знать языка пациентов, для нормализации же языкового слуха отличное владение данным языком является непременным условием.

Не связан языковой слух и с музыкальным слухом. «Ножницы» между ними — весьма распространённое явление. С одной стороны, встречаются лица, у кого прекрасный первый слух и никудышный второй (даже Александр Блок с его изысканно-утончённым языковым слухом, по воспоминаниям его современников, не обладал музыкаль-

76

Звуковосприятие как приём устной речи (импрессивная речь)

ным слухом); с другой — есть люди с абсолютным музыкальным слухом, чей языковой слух оставляет желать много лучшего. Попутно подчеркнём, что музыкальный слух тоже не был заложен в генетической программе человека при его видовом рождении, а выработан исторически им же самим после того, как он изобрёл нотный язык, имеющий собственную систему знаков и правила их сочетаемости. Нотный язык и выступает тем ментором, под воздействием которого формируется музыкальный слух. Будучи специфически человеческим, то бишь осмысленным, этот слух тоже требует для себя надлежащего воспитания. Музыкальные способности не могут заявить о себе вне музыкальной среды. Как научиться говорить можно лишь говоря, так и научиться петь или играть на музыкальных инструментах можно лишь занимаясь музыкой. Только музыка пробуждает музыкальный слух. Общеизвестно, как много места и времени отводится в музыкальной педагогике специальным упражнениям (сольфеджио), тренирующим музыкальный слух и прививающим навык правильного восприятия нотных знаков, будь то вокальное их исполнение или инструментальное.

Раздельность языкового и музыкального слуха рельефно выступает при очаговых поражений головного мозга. Здесь в интересующем нас аспекте имеют место два полярных варианта: распад языкового слуха, не задевающий музыкального и распад музыкального слуха, не задевающий языкового. Иными словами, у одного и того же человека в одно и то же время пострадает один вид слуховой чувствительности и остаётся сохранным другой вид слуховой же чувствительности. Дело тут, разумеется, не только лишь в разнице между словесным и нотным знаками. Есть и определённая биологическая подоплёка — межполушарная функциональная асимметрия. Хотя слух есть функция всего головного мозга, каждое полушарие управляет «своим» видом своей акустической информации. Доминантным для языкового слуха является левое полушарие, а доминантным для музыкального — правое. (Например, при слушании песни её текст перерабатывается и запоминается левым полушарием, а мелодия — правым.) Поэтому повреждение слуховой зоны левого полушария вызывает потерю импрессивной речи (сенсорную афазию), а анало-

77

Этюд третий

гичное повреждение правого полушария, скажем, правосторонний инсульт, потерю музыкальной способности (амузию). Известны случаи, когда композиторы после серьёзнейшей левосторонней травмы головного мозга, повлёкшей за собой нарушение языкового слуха, продолжали сочинять музыкальные произведения благодаря неповреждённому правому полушарию. (Классический пример — Морис Равель.)

И всё же... всё же примат в актуализации любых потенций человеческого мозга — за языком. Прорастая в биологическую почву, он приводит в действие все творческие ресурсы человека. (Что касается музыкального слуха, он появляется в онтогенезе после языкового и в определённой мере даже у музыкально одаренных людей производен от него, поскольку занятия музыкой, начатые с самого раннего детства, ведут педагоги, пользующиеся словесным языком. Как правило, грамотный музыкальный слух формируется после 4–5 лет. Так, Сергей Прокофьев дебютировал в роли композитора в 8 лет, а Иегуди Менухин начал концертировать в 7 лет.) Не случайно тяжесть нарушения речи у сенсорных афазиков, по наблюдениям всех нейропсихологов, во многом определяется преморбидными, т. е. присущими им до заболевания чертами личности, прежде всего, уровнем их языковой культуры. Чем лингвистически примитивнее индивидуум, тем у него проще картина речевой патологии (меньше имеется — меньше теряется), чем образованнее, тем она психологически сложнее.

Что же представляет собой языковой слух? Всецело детерминированный языком, он выделяет элементы языка, заключенные в устной речи окружающих. Наименьшей единицей языка является фонема. От неё языковой слух получил своё научное наименование — фонематический. Фонема служит той самой спрятавшейся за звуковой оболочкой «мишенью», в которую метит фонематический слух.

Будучи знаком, фонема имеет своё функциональное значение — быть органическим компонентом более крупного языкового знака, слова. И это значение постоянно. Главная отличительная особенность фонемы состоит в том, что она в одиночку способна изменить всё слово. (Сравним:

срам, шрам и храм, падеж — падёж, ископаемый — иску- паемый, касательная — карательная, каравай — кара-

78

Звуковосприятие как приём устной речи (импрессивная речь)

ван, стереть и стеречь — замена одной единственной фонемы при одинаковости всех остальных приводит к тому, что получается совсем другое слово.)

В любом языке существует своя система фонем. Причём, в отличие от словарного фонда, имеющего стойкую тенденцию к пополнению и обновлению, список фонем на определённом историческом отрезке времени жёстко ограничен и фиксирован. Никто не вправе изменить фонемный список. Иначе говоря, система фонем замкнута. Наличие в открытой системе языка закрытой системы фонем — один из основополагающих принципов строительства языка, вносящий в него упорядоченность и соразмерность.

Как у всякой вещи, у фонемы есть свои признаки, по которым она распознается. Свойство признака таково, что он не воспринимается отдельно от вещи, которой принадлежит как её органическая часть. Нельзя, например, найти на снегу какой-то участок, соответствующий его белизне или рыхлости. По этим признакам мы узнаем снег, глядя на него, трогая его руками или ступая ногами. Точно так же обстоит дело и с признаками фонем: они растворены по всей фонеме, которая держит их все в целокупности.

Лингвистами построен набор двоичных (бинарных) признаков, служащих своего рода «атомами», из которых состоит фонема, например, вокальность — невокальность, низкая тональность — высокая тональность, компактность — диффузность и т.п. Всего таких пар в наборе двенадцать. Все признаки релевантны, т. е. предусмотрены именно для различия. Каждая пара составлена таким образом, чтобы образующие её члены взаимоисключали друг друга. Поэтому совмещать в себе оба признака фонема не может. Если, допустим, какая-то фонема согласная, то не может быть одновременно и твёрдой, и мягкой, а только либо той, либо этой. Данный лингвистический набор универсален, он охватывает все фонемы всех языков мира и позволяет точно описать любую фонему любого национального языка.

Совокупная комбинация признаков, находящихся между собой в строго установленных отношениях, положена в основу классификации фонем в рамках того или иного языка. (Правда, не все вошедшие в набор пары обязательно присущи каждому языку. Допустим, в русском языке

79

Этюд третий

отсутствует противопоставление гласных фонем по признаку долгая — краткая, т. е. он не играет решающей роли для разграничения слов, тогда как в других языках эта оппозиция весьма существенна.) Чаще всего у фонемы 5–7 признаков. Таким образом, каждая фонема характеризуется своим «пучком» дифференциальных признаков, отличающим её от других фонем данного языка и фонем иностранных языков. Важно иметь в виду, что в силу системности ни одна фонема не мыслится вне её связей со всеми остальными фонемами того же языка.

Будучи лингвистическим знаком, фонема отличается предельно отвлечённым характером. Она не есть физическая реальность, и её признаки не есть акустические свойства, ощущаемые ухом. Это некая идеальная конструкция, внедряющаяся вместе с усваиваемым языком в кору головного мозга и находящая здесь своё «законное» вместилище. Короче, фонема — сугубо психологическая реальность, факт языкового сознания. Одним из первых разработчиков понятия «фонема» был крупнейший русский и польский языковед Иван Бодуэн де Куртенэ.

Фонема принадлежит языку, а язык реализуется в речи. Переходя из системы языка в систему речи и обратно, фонема претерпевает значительные трансформации. В устной речи она превращается в звук, который выступает её полномочным представителем. Отсюда — фонема и фактически звучащий звук отнюдь не одно и то же. Ставить между ними знак равенства — неправомерно. Ибо фонема со всеми её дифференциальными признаками, сама является различительным признаком речевого звука, входя в него лишь некоторой его частью. Поэтому отдельно вне звука, фонему нельзя ни произнести, ни услышать. (Если мы попробуем вырезать в магнитофонной записи устной речи стационарный кусочек ленты, соответствующий звучанию какой-нибудь фонеме, ничего из этой затеи у нас не выйдет.) В качестве главного языкового признака фонема и узнаётся в речевом звуке со стороны. Эта умственная операция принципиально осуществима благодаря тому, что человек, будучи ещё совсем малым дитём, начинает различать фонемы в речи окружающих раньше, чем заговорит сам, и все фонемы усвоенного языка прочно хранятся в его долговременной памяти.

80