Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

толкование паралингвистических компонентов речи представляет большую психодиагностическую ценность, прежде всего, в практической медицине. Такие специфические проявления, как неестественно громкий или неестественно тихий голос, нервные тики и всякого рода навязчивые («лишние») движения, сопровождающие произнесение, трясущаяся голова, затяжные паузы между словами, тягучий или, напротив, «пулеметный» темп речи, заторможенная или смазанная артикуляция, обильное слюноотделение, постоянно полуоткрытый рот и высунутый язык, резкая аритмия речевого дыхания, амимичность лица, внезапные приступы беспричинного смеха или плача, очень отрывистая, «рваная» речь, спорадически возникающий «лающий» кашель, дурашливое хихиканье невпопад и не к месту, бессмысленное выкрикивание одного и того же слова или оборота, невнятное бормотанье, спотыкание на отдельных словах, «блеющая» речь, общая двигательная расторможенность или скованность, быстрая истощаемость речи — все это служит признаком определённых заболеваний, или собственно речевых или более общих, куда аномалии речи входят одним из симптомов. При этом особенности языка, на котором произносится речь. (Например, в речи истерических больных обычно много пантомимической рисовки, нарочитости, жеманства, вычурности, крикливости — в этом проявляется их бурная аффективность, частая переменчивость настроения, нестойкость интересов и капризность; у депрессивных больных речь очень тихая, монотонная, сверх меры замедленная, часто прерываемая немотивированным плачем, что свидетельствует об их внутренней притуплённости, аффективной опустошённости, апатии ко всему происходящему.)

Итак, слушающему надо «войти» в текст и подтекст высказывания, в их тесносплетенье. Подтекст не всегда звучит в унисон тексту, он может резко диссонировать с ним. Но куда бы «ни гнул» свою линию подтекст, в одной ли он струе с текстом, уводит ли в сторону от текста, «плывёт» ли против течения, — в любом случае он неизменно увеличивает содержательную ёмкость речи и позволяет восполнить и преодолеть смысловую неполноту текста. Это тем более важно, что часто коммуникативное поведение

121

Этюд четвёртый

имеет множественную мотивацию, и у говорящего, кроме основного мотива, бывает побочный, который, подмешиваясь к первому, в какой-то момент даже перевешивает. К примеру, внезапно возникшее желание преподнести себя в лучшем (или худшем) свете кому-то мельком замеченному третьему, притаившемуся поодаль и исподтишка наблюдающему за разговором, но кого слушающий не видит.

Здесь нелишнее ещё раз напомнить, что смысл высказывания не формален, а предметен. Отражая собой «фрагмент» действительности, преломленный через внутреннее видение его говорящим, смысл всегда существует как нечто цельное и законченное в себе. Его нельзя подвергнуть непосредственному членению. Четверти или половины, или пяти восьмых смысла не бывает. Отсюда и понимание смысла не дискретно, а одновременно и единосущностно. «Впустить» в мышление лишь четверть или половину, или пять восьмых смысла, оставив остальные части за порогом мышления, — такое тоже невозможно. Слушающий пытается проникнуть в смысл, как он есть, со всеми его явными и скрытыми качествами. Смысл либо понимается, либо не понимается, третьего не дано. Правда, ясность и глубина смысла бывают различны, соответственно различна и мера проникновения в него. Отчётливость и полнота охвата смысла имеют множество уровневых «срезов», варьирующихся от случая к случаю.

Главным критерием подлинной осмысленности сообщения служит эквивалентность информации, поступающей через собственно речевой вход (ухо) и через все другие органы чувств. Попасть в точку, найти «зерно» истины

вречи — значит схватить её ситуативную привязанность, прежде всего, сверхъязыковой субъективный «довесок»

впридачу к словесному оформлению речи, насквозь пронизывающий её объективное содержание и превращающий значение в смысл. А для этого требуется не только осмысление, но и переосмысление поступка говорящего с учётом ситуативного контекста, куда словесный контекст включен важнейшим, но, тем не менее, не единственным слагаемым. Даже столь короткая и, вроде бы, совсем уж прозрачная по содержанию фраза как «Иди домой», понятная даже малолетке, имеет множество мотивационных

122

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

разновидностей (просьба, приказ, приглашение, наставление, призыв, совет, угроза, позволение, заклинание, предостережение, пожелание, приговор, рекомендация, милостивое позволение, поручение,...) — при одном и том же лингвистическом оформлении. В том и особенность ситуативного контекста, что он принципиально не заменяем контекстом словесным. Можно сказать, что первый экстралингвистический контекст «большой» в противоположность лингвистическому «малому». Второй — это контекст в контексте.

Поскольку значение и смысл проходят по разным каналам и внутренне противоречивы, поскольку между ситуативным и словесным контекстами возможна коварная «ловушка», западня, могущая сбить с толку, ввести в замешательство, направить по ложному пути. Вот пара примеров подобной жизненной коллизии: человек слышит

всвой адрес «Уходи», а глаза говорящего, излучают мольбу «Останься!»; или на просьбу одолжить немного денег человек получает в ответ: «Не дам тебе ни копейки», а взглядом перехватывает движение руки говорящего, как бы дразняще достающего из кошелька крупную купюру, да и

втоне его не чувствуется решительного отказа. Что тут искреннее — слова или экспрессия? Чему поверить, чему отдать предпочтение? Сделать правильный вывод подчас ой- ой-ой как нелегко! Особенно когда в противоборствующих желаниях велик соблазн поверить тому, чему очень хочется верить.

Если содержание высказывания понято буквально, без учёта всего контекста, — значит, общий смысл упущен. Значит, поступок говорящего остался неясным: истинность его намерения и цель высказывания не раскрыты. А стало быть, и вывод для себя сделан неверный. Чаще всего именно из-за того, что не удалось уловить ситуацию разговора в целом, и происходят всякого рода недоразумения, ложные толкования, казусы — словом, слушающий попадает впросак. И спохватится, что оплошал, приняв слова за «чистую монету», уже задним числом, когда поправить ошибку уже нельзя.

Что касается временного соотношения между восприятием высказывания и собственно пониманием, то амплитуда колебаний здесь опять-таки различна. Понимание мо-

123

Этюд четвёртый

жет прийти сразу же, как только услышано сообщение; может отстоять от восприятия на довольно длительный промежуток времени, в течение которого услышанное «переваривается» в уме; может, наконец, и опережать завершение восприятия. Кому из нас, и не однажды, доводилось отвечать собеседнику, ещё не дослушав его до конца, но уже «на лету» смекнув, чего тот от нас добивается.

Итак, в процессуальном отношении психология слушающего отличается от психологии говорящего лишь обратным порядком развертывания динамики преобразовательных операций в речемыслительной деятельности. Если речепорождение идёт от глубинного уровня к поверхностному, то речевосприятие — от поверхностного к глубинному; если исходный текст развёртывается из замысла говорящего, то в голове слушающего он свёртывается в смысл, вбирающий в себя всё то, и о чём говорится, и о чём умалчивается, и что ожидается; наконец, если для говорящего мозг является генератором речи, то для слушающего интерпретатором речи.

Речевосприятие, равно как и речепорождение, избирательно, личностно окрашено. Слушающий так или иначе проецирует услышанное на своё мироощущение, свои убеждения, чувства, интересы, установки — словом, на личный жизненный опыт, от которого никуда не деться. Нельзя перестать быть самим собою, отделить себя от себя. Нельзя вселиться в тело и сознание другого. Отсюда неизбежна и субъективна значимость высказывания для каждого из партнёров. Это касается уже «прелюдии» разговора — коммуникативных намерений партнёров, которые не бывают, да и не могут быть одинаковыми и разнятся вплоть до противоположных.

Равноправное партнёрство не есть психологическая одинаковость участников встречи. У каждого своё отношение к предмету разговора, свои интересы. К тому же один располагает большей информацией о затронутом предмете, другой — меньшей; один получал её, что называется, из первых рук, другой — окольными путями; один знает некоторые немаловажные подробности, неизвестные другому, один имеет самые свежие сведения, другой — несколько устаревшие. И каждый оценивает ситуацию по-своему, отстаивая, подчас очень рьяно, свою точку зрения. Строго

124

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

говоря, абсолютное понимание и абсолютная его проверка — нереальны, это достижимо в известных пределах. Тем более, что у каждого из партнёров на уме было нечто большее, чем он выдал другому.

Таким образом, смысл высказывания, в котором находит своё выражение мотивационная сфера общения, по самой своей природе двойственен. Одним «концом» он обращен к говорящему, другим — к слушающему. Формируясь

внеповторимой ситуации и будучи результатом совместных творческих усилий партнёров, он находится в диалектически противоречивых отношениях с отправителем и получателем сообщения. Смысл, вложенный в высказывание говорящим, может и совпасть со смыслом, обнаруженным слушающим (это в идеале и то лишь до определенной степени и в определённых границах), и приблизиться к нему, и отдалиться от него, и, наконец, совершенно с ним разойтись. Мы в значительной степени понимаем то и так, что и как соответствует нашему жизненному опыту. А посему понимание не есть согласие. Человек может понять точку зрения другого, но принять её «в штыки», встать в конфронтацию, ибо для него она неприемлема.

Исходя из того, как расценен смысл высказывания, слушающий замышляет ответное действие. Оно не обязательно бывает тоже словесным, но обязательно — поступком. Слушающий может одобрительно закивать или укоризненно покачать головой, недоуменно пожать плечами, страстно прижать к груди, скептически усмехнуться, бросить испепеляющий взгляд, ядовито ухмыльнуться, стыдливо опустить глаза, озорно подмигнуть, радостно подпрыгнуть, дать хлёсткую пощечину, пуститься в пляс, покрутить известным образом пальцем у виска, сокрушённо вздохнуть, в ужасе отпрянуть, примирительно улыбнуться, погрозить кулаком, брезгливо скривить губы или сморщить нос, рухнуть на колени, хитро прищуриться, оцепенеть, как вкопанный, озабоченно потереть лоб, расцеловать говорящего, с жаром пожать ему руку, отвесить низкий поклон, покровительственно похлопать его по плечу, разрыдаться, сокрушённо вздохнуть, разразиться гомерическим хохотом, иступлённо застонать, броситься

вобъятия, сделать вид, будто не расслышал. Да мало ли как ещё можно отреагировать. (В этой связи хочется воз-

125

Этюд четвёртый

разить тем, кто подобные невербальные реакции считает неречевым способом общения. По своему генезису они именно таковые, ибо без предварительного усвоения языкоречевой системы эти осмысленные формы поведения были бы неведомы человеку. В роли отправителя сообщения он не знал бы, как их производить, а в роли получателя — как их истолковать.)

Высказывание может включать в качестве своих лингвистических компонентов не один, а два языка, разумеется, при условии знания их обоими партнёрами. Не такая уж диковинная редкость, когда собеседники свободно переходят в разговоре с одного языка на другой и обратно. Психологическая организация порождения и восприятия речи от этого не меняется. Коммуникативная практика даёт массу подтверждений, что двуязычие в одноречии — не помеха взаимопониманию. Ну, а если оно не достигается, причина не в лингвистических препятствиях, а чисто психологическая. И та же самая, что при разговоре на одном языке: в несговорчивости, в упорствовании каждого на своём нежелании найти взаимоприемлемый для обоих выход, и с порога отметающих любые предложения друг друга. То же самое относится к разговору разноязычных партнёров через переводчика, когда им не удаётся прийти к соглашению.

Любой диалог — это не просто контакт, это словесный поединок личностей, где раскрывается мир одного человека для другого. По своей природе диалог драматичен, ибо сердцевиной его является столкновение жизненных позиций его участников. Они обмениваются друг с другом всем тем, чем в данное время и в данной ситуации наполнены их дух и плоть. Через другого каждый «возвращается» к себе. Непрестанно ориентируясь друг на друга, оба партнёра, в зависимости от текущей реакции друг друга, по ходу разговора вносят те или иные корректировки в собственное поведение. В каждый момент общения происходит некоторое «переиначивание» их поведения. «Отдавая» свой опыт другому и «беря» опыт другого себе, каждый из участников в итоге переосмысливает собственный опыт, сам становится хоть чуть-чуть другим, чем был перед этой встречей. (Описанная модель порождения и восприятия высказывания универсальна в том плане, что она объясняет почти все

126

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

случаи употребления речи, т. е. типового говорящего и типового слушающего в любой разговорной среде…)

В распоряжении человека имеется ещё одна «единица» коммуникативного поведения, широко используемая в общественной практике. Это — монолог. Исторически более позднее приобретение человечества, монологическая речь и в жизни отдельного человека появляется после диалогической. Вырастая из последней как продолжение её развития и совершенствования, монологическая речь и по форме, и по содержанию становится «единицей» более высокого порядка. Она представляет собой такую разновидность устной речи, когда говорит только один человек без встречных высказываний со стороны другого. Поскольку освоение монологической речи невозможно без освоения диалогической, постольку каждый человек пользуется ею также в двуединой роли говорящего — слушающего. Психологически процедура приёма и выдачи информации в обоих видах речи общая. Но все-таки в некотором отношении, а именно, по условиям общения и способу использования языка монолог является противоположностью диалога.

Монологическая речь, как правило, публична. Чаще всего она произносится при большом скоплении людей — на собраниях, семинарах, конференциях, съездах, митингах и т.п. Если человек выступает здесь в роли говорящего, скажем, лектора или докладчика, он хочет внушить слушателям какие-то взгляды, интересы, ценности, устремления. Цель монолога — создать в их сознании новую реальность по собственному заказу, по собственной воле и разумению, что должно изменить их отношение к тем или иным проблемам бытия.

Хотя любая речь реализуется не из ниоткуда и не в никуда, а в конкретной ситуации и предполагает свой контекст, но в более узком значении диалогическая речь ситуативна, а монологическая — контекстна. Ибо в ней сообщается об «отсутствующем» в данной ситуации, т. е. значения слов и выражений понимаются без обращения к наличным вещам, без наглядной наблюдаемости того, о чём говорится. В отличие от диалога с его спонтанностью, импульсивностью, ведущей нередко к опрометчиво-

127

Этюд четвёртый

сти, монолог произволен. Он от начала до конца продуман, бессознательное в нём сведено до минимума.

Монолог охватывает более широкий спектр освещаемых вопросов, характеризуется намного большей продолжительностью (иногда он длится несколько часов) и развёрнутостью, чем отдельные высказывания в диалоге. Соответственно и требования, предъявляемые к его построению, к языковым средствам, с помощью которых замысел воплощается в текст, — гораздо строже. В монологе недопустима недосказанность, злоупотребление двусмысленными выражениями, могущими спровоцировать превратное толкование, нежелательные словесные «дыры», обильно заполняемые мимикой, жестами, понтомимикой, во всяком случае, в том же количестве, какое позволительно при диалоге. Весь сообщаемый материал должен быть подан в логически последовательной, семантически связной и лингвистически законченной форме.

Правда, монолог произносится не вдруг, не экспромтом, а составляется заблаговременно — за неделю, за месяц, а то и за квартал до его осуществления. Ещё накануне говорящий уже в курсе целого ряда моментов своего будущего выступления (тема и объём выступления, примерный контингент слушателей, регламент, в который надо уложиться, желательный стиль повествования). Однако отсрочка выступления, пусть и весьма длительная, никаким образом не облегчает задачу говорящего. Напротив, значительно усложняет её, обязывает быть предельно взыскательным и самокритичным в подходе к решению проблемы, а не говорить всё, что вздумается. Ибо предоставляемая обществом свобода открыто, во всеуслышанье высказывать свои соображения по поводу тех или иных явлений действительности не есть вседозволенность, снятие всех и всяческих запретов, отнюдь! Публичное выступление — это социальная роль и как таковая она налагает на её исполнителя определённые ограничения, прежде всего нравственные. Чем выше ступень говорящего в общественной иерархии, чем более многообещающе то, о чём он намерен сообщить, тем тяжелее груз личной ответственности за предпринимаемый шаг, тем суровее и мера общественного взыскания в случае безответственности, поскольку

128

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

сказанное им отразится на судьбах многих и многих людей.

Готовясь к предстоящему выступлению, говорящий всесторонне прорабатывает его, взвешивает все доводы «за» и «против» намечаемой программы, критически пересматривает свои прежние взгляды на вещи, о которых намеривается сказать, пытается осознать ближайшие и отдалённые последствия своего поступка. В предвкушении встречи он «разыгрывает» её в своем воображении, мысленно рисует себе картину такой, какой ему хотелось бы её увидеть, и себя в ней на высоте положения. Ставя себя на место слушателей, говорящий «примеривает» на себе, как всё произойдёт, как они поведут себя, какие пункты намечаемой программы надо заострить, чтобы привлечь самое пристальное внимание, как если раньше ошибался, признаётся в своей неправоте, каковы возможные возражения с их стороны, какое впечатление произведёт на них его речь и как в них отзовётся. В общем, производит предварительную репетицию монолога, в процессе которой перепробует множество разных вариантов, прежде чем остановится на самом, по его мнению, целесообразном. И чем сложнее задача, тем больше вариантов приходится перебрать для принятия окончательного решения.

Но... но как бы добросовестно и тщательно ни продумал всё говорящий, как бы верно ни «прокрутил» в уме своё выступление, сколь предусмотрителен бы ни был, он в своих прогнозах, конечно, не застрахован от просчётов, что-то да недоучёл. Ни в чьей власти предугадать наперёд все-превсе и наверняка. Одно дело — предполагать, как всё будет, другое — вплотную столкнуться с этим «будет», живьём окунуться в него. Всякий прогноз вероятностен, а не абсолютен. Он — желаемое, а не действительное. Жизнь подчас опрокидывает самые точные прогнозы и бросает вызов замышляемому. В ней всегда есть место непредсказуемости. Не всё сбывается так, как планировалось. Неожиданное случается не реже, чем ожидаемое, иногда — на беду, иногда — на счастье. (Здесь, пожалуй, уместно снова сослаться на театральную практику. По свидетельству режиссёров и актёров, ни одна премьера не проходит точно так, как генеральная репетиция. И это несмотря на то, что исполнители знают свой текст наизусть, все мизансцены

129

Этюд четвёртый

проработаны до мельчайших деталей и доведены почти до автоматизации, выверен-перевыверен каждый жест, каждая поза, каждая пауза — словом, весь спектакль уже вроде бы «обкатан».) И сколько бы раз он потом ни шёл, спектакль спектаклю — рознь.

Монолог, так или иначе, поддерживается живой связью с теми, кому он адресуется. Это не просто речь при слушателях, а, прежде всего — для слушателей, на чей суд она выносится. Оратор предъявляет аудитории и текст, и самого себя. Уже приступив к сообщению, он всё время следит за реакцией слушателей, сверяя предполагаемое и фактическое воздействие на них. В случае отсутствия того эффекта, на который он рассчитывал, говорящий проявляет — по крайней мере, должен проявить — психологическую гибкость. Отступив от запланированного текста, он «на ходу» перестраивает те или иные его места, вносит в них свежие поправки с учётом изменившейся ситуации: срочно даёт какие-то пояснения, находит более сильные аргументы, более убедительные доводы в защиту отстаиваемой точки зрения, — в общем делает всё для того, чтобы достичь своей цели, не загубить главную идею. Таким образом, при всей жесткости программы, монологу присуща определённая импровизированность. Не будь со стороны говорящего полной самоотдачи до и в процессе выступления, не утруждай он себя этим, — он потерпит фиаско, «не достучится» до слушателей. Его речь не возымеет желаемого действия, она прозвучит впустую, не найдя горячего отклика в их умах и душах, хотя будет услышана и отлично понята ими. Репутация такого оратора в глазах собравшихся будет запятнана. А вернуть утраченный авторитет очень непросто, пожалуй, даже труднее, чем завоевать его.

Положение слушателей тоже по-своему обременительно. В первую очередь, тем, что по установившемуся этикету они на протяжении всего выступления должны молчать и не «встревать» в речь говорящего. А ведь как никак, они тоже мыслят, чувствуют, оценивают, тоже имеют своё отношение к действительности. Бесспорно, главная действующая фигура — оратор, именно он задаёт тон. Однако психологическая атмосфера во многом зависит и от «градусов» поведения аудитории. Каковы бы ни были объективные и

130