Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Письменная речь как инвариант жизни языка

тексте. Лишь их интеграция придаёт общему смыслу текста уникальную полноту и своеобразие. Решение этой сложной задачи сопряжено с немалыми творческими усилиями. Читатель тем успешнее справляется с ней, чем шире раздвинет рамки текста, чем лучше, очно и заочно, знает личность автора (факты его биографии, среду, в которой он формировался, — семья, друзья, учителя — круг его интересов, нравственные установки, привычки, эстетические предпочтения). Даже самый незамысловатый текст, в котором, вроде бы, всё дано, как на ладони, и вывод напрашивается сам собой, даже он может остаться недостаточно понятым, если неизвестно, кем он написан, кому, когда, при каких обстоятельствах, по какому поводу.

Итак. Стратегия зрительного восприятия речи, как и слухового, представляет собой активное преобразование поверхностной структуры текста в глубинную, перевод всего содержания прочитанного в компактную смысловую «запись». По окончании чтения человек обычно запоминает смысл, но забывает языковой состав текста, его лексику и грамматику. Полиглот, прочитав письмо на одном из знакомых ему языков, подчас не помнит даже, на каком языке оно написано, а удерживает в памяти лишь его содержание. Овладение этой духовной ценностью сторицей окупает всю проделанную работу и затраченное на чтение время. Смысл прочитанного порой так остро вонзается в сознание человека, что вызывает в нём подлинное смятение мыслей и чувств, опрокидывая прежние представления о жизни.

Текст попадает в личностный склад читающего, в его жизненный опыт. Читая послание, человек воссоздает его идейное содержание, соединяя внутренний мир автора со своим, его умонастроение — с собственным. Он мысленно полемизирует с автором, в чём-то соглашается с ним, чтото ставит под сомнение, против чего-то возражает, чему-то ищет оправдание. Абсолютное совпадение смысла текста для пишущего и читающего — нереально. Нереально в силу различия их жизненного опыта. Практика показывает, что «смыслы» обоих могут расходиться диаметрально и непримиримо.

Субъективность индивидуального опыта обнаруживается в разночтении разными людьми одного и того же

161

Этюд пятый

текста как объективной данности. Не может быть одинакового его понимания всеми. И никто не вправе претендовать на единственно верное его толкование. (Сколь непохожи мы, например, бывают трактовки режиссёрами одной той же пьесы, или радио-, кино- и телеверсии одного и того же произведения, или переводы текста-оригинала, сделанные разными переводчиками на общий для них язык. То же самое, кстати, наблюдается и при чтении музыкальных произведений: какими разными бывают постановки оперных и балетных спектаклей, в основу которых легло одно и то же либретто, как неодинаково исполняет любой музыкант одну и ту же нотную запись.) В любом случае по прочтении всегда что-то прибавляется во внутреннем мире человека, обогащая его.

Опыт каждого из нас меняется ото дня ко дню. Поэтому тот же самый текст допускает разное отношение к нему не только разными людьми, но и одним и тем же человеком. При повторном возвращении к тексту мы смотрим содержание, скрытое под неизменной словесной оболочкой, иными глазами, или при первой встрече с ним, иначе представляем себе нарисованную автором картину. То, что тогда читалось без особого интереса, теперь вдруг настолько поглощает внимание, что от него невозможно оторваться; что казалось достоинством, видится недостатком; что воспринималось хладнокровно, вызывает вдруг бурю эмоций; тому, что осуждалось, находится оправдание; что было не очень понятным, сейчас яснее ясного; что оценивалось как героическое, представляется пародией на героизм. Случается, что человек находит для себя смысл, полностью опровергающий первоначальное понимание. Короче, старое содержание наполняется новым смыслом. А, перечитывая текст в третий, четвёртый, пятый раз, человек будет снова и снова переосмыслять и переоценивать осмысленное и оценённое ранее. Ибо жизненный опыт не прерываем, в нём нет остановок. С течением времени мы, оставаясь самими собой, меняемся, время вносит свои поправки в наши представления о чём бы то ни было..!

Всё сказанное о письменной речи, в полной мере относится и к печатной речи (полиграфии), возникшей как технически усовершенствованное письмо. Книгопечата-

162

Письменная речь как инвариант жизни языка

нье способствовало стремительному продвижению вперед дела просвещения и распространения грамотности среди всех слоев населения. Допечатная речь, производившаяся «вручную», была физически трудоёмкая и недолговечная. Печатная же речь, сотворённая один раз и в единственном экземпляре, будучи растиражированной, используется многократно и многоместно. Она колоссально расширила человеческую коммуникацию во времени и пространстве, ибо не ведает преград, воздвигаемых и тем, и другим. Изданная типографическим способом словесная продукция переиздаётся, переиздается сколь угодно раз, освобождая человечество от необходимости заново открывать уже открытое. Благодаря ей, намного сокращается путь накопления разумности всех и каждого из нас.

ЛИТЕРАТУРА

1.Бинг Р., Брюкнер Р. Мозг и глаз. Пер. с нем., Л., 1959.

2.Будагов Р.Л. Человек и его язык. М., 1977.

3.Гальперин П.Н. Текст как объект лингвистического исследования. М., 1981.

4.Грегори Р.Л. Разумный глаз. Пер. с англ. М., 1973.

5.Гурьянов Е.В. Психология обучения письму. М., 1959.

6.Долбаев Л.П. Логико-психический анализ текста. Саратов, 1969.

7.Есперсен О. Философия грамматики. Пер. с англ. 1958.

8.Жинкин Н.И. Грамматика и смысл. В кн.: Язык и человек. М., 1970, стр. 63–85.

9.Зуев-Инсаров Д.М. Строение почерка и характер. М., 1984.

10.Истрин В.А. Возникновение и развитие письма. М., 1965.

11.Кравков С.В. Глаз и его работа. М., 1948.

12.Кузнецов И.С. О принципах изучения грамматики. М., 1961.

13.Лурия А.Р. Очерки психологии письма. М., 1950.

14.Морозова Н.Р. О понимании текста. Изд. АПН РСФСР, вып. 6. П., 1947.

15.Панфилов В.З. Грамматика и логика. М.–Л., 1963.

16.Патрушев В.А. Структурано-стилистические различия письменной и устной речи. М., 1978.

163

Этюд пятый

17.Тайлор Э.Б. Первобытная культура. Пер. с англ. М., 1939.

18.Труды по знаковым системат, т. у. Тарту, 1979.

19.Фреге Г. Смысл и денотат. В сб.: Семиотика и информатика. М., 1977, вып.8, стр. 181–210.

20.Шварц Л.М. Психология навыка чтения. М., 1941.

164

ЭТЮД ШЕСТОЙ

ВНУТРЕННЯЯ РЕЧЬ КАК ПОСРЕДНИК МЕЖДУ МЫШЛЕНИЕМ,

ЯЗЫКОМ И УСТНОЙ РЕЧЬЮ

Самая что ни на есть человеческая особенность речи — осмысленность, активное участие в ней мышления. Речь, «очищенная» от мышления, перестала бы быть самой собою. Но справедливо и обратное: мышление, не обременённое речью, перестало бы быть человеческим. Они настолько глубоко взаимопроникают друг в друга, что утверждение «человек — существо говорящее» равносильно утверждению «человек — существо мыслящее». Обе данности органически входят в понятие сапиенсности. Вместе с тем, речь не есть вынесение наружу (экстериоризированное) мышления, а мышление не есть спрятанная вовнутрь (инториоризированная) речь. Каждая из этих функций человеческой психики обладает известной самостоятельностью, имея свою специфику, свой рабочий арсенал операций, свою обязанность в приёме, переработке и выдаче информации.

По срокам появления в жизни каждого индивида, речь — более поздняя функция, чем мышление. Человеческое дитя почти полтора — два года после рождения остаётся бессловесным и, тем не менее, обнаруживает явные проблески понимания ещё задолго до того, как начнёт говорить само. Будучи генетически первичным, мышление становится истинно разумным уже вторично, после возникновения речи, когда оно «отрывается» от биологического корневища и поднимается до социогенной «кроны» — символичности. А до этого момента оно, строго говоря, предразумное. Наверное, этим-то и объясняется тот факт, что даже такие исполины мысли, как Лев Толстой, не помнят себя до двухлетнего возраста, (А наши первые воспоминания, как правило, относятся к 4–5 годам.) Обращённая с самого её становления к мышлению, речь выполняет роль его мощного ускорителя, усилителя и преобразо-

165

Этюд шестой

вателя. Не подключись она к мышлению, оно мало бы чем отличалось от сенсомоторного мышления животных (ведь у того и другого та же самая функция — ориентация в окружающей среде).

Телесный орган, вырабатывающий мышление, — головной мозг. Мысли не природные, а приобретаемые силы. Продукт сугубо идеальный, они должны и «приготовляться» из идеальных же ингредиентов, каковыми являются знаки языка. Другими словами, для того, чтобы мозг порождал мысли, он должен прежде насытиться языком. Ничто в мире не заменит человеческому мозгу этой пищи.

Язык не существует отдельно от мозга. В то же время и отдельный мозг не является генератором языка. Язык не заложен в бороздах и извилинах мозга вместе с серым веществом, а изначально находится вне мозга, в том социальном окружении, где живёт человек, и мозг застаёт язык готовым. Из общества, в процессе непрерывного общения человека с себе подобными, индивидуальный мозг впитывает в себя язык и делается индивидуальным вместилищем языка внутри каждого человека. Поступает же язык в мозг единственно через речь. Никакого иного канала для «переправы» языка от общества к человеку, кроме речи, нет. Внедрившись в мозг и обретя в нём постоянную «прописку», язык и превращает его из биологического поначалу органа в орган биосоциальный, способный порождать действительное и действенное абстрактное мышление, заявляющее о себе в речи, да и во всём поведении человека.

Чтобы до конца и в полной мере уяснить, что мыслить можно лишь умея говорить, совершенно необходимо уточнить определение речи. Обычно под речью подразумеваются её устная и письменная разновидности. Тем самым неправомерно урезаются человеческие потенции, ибо звуковой и графической реализацией языка не исчерпываются все возможные проявления речи, на какие способен человек. Речь должно толковать шире, а именно: речь — это любой-прелюбой способ владения языком, какой только физически доступен человеку. Тогда в разряд говорящих входит практически всё человечество, включая тех его представителей, чей рот не издаёт членораздельных звуков, чьи руки не выводят букв на бумаге, чьи глаза никог-

166

Внутренняя речь...

да не видели речи, чьи уши никогда не слышали речи, — а таких людей в мире десятки миллионов, — но (!) чей мозг постиг-таки язык. Они обретают дар речи и пользуются им особым и даже единичным способом. Опыт мировой педагогики свидетельствует, что язык может быть «введён» в человеческий мозг по иным, чем у остальных, рецепторам, а «выходить» из мозга при участии иных, чем у остальных эффекторов. И не суть важно, в конце концов, каким образом язык попал в мозг, важно, чтобы он в мозгу имелся. Само собой разумеется, чтобы говорить нужно предварительно научиться этому. Овладеть речью тем, у кого привычные входные каналы коммуникативной системы с самого рождения «закрыты», помогаем мы, слышащие и зрячие, носители языка.

Так, обученные специалистами-сурдопедагогами, глухорождённые люди, по обывательскому мнению, немые, на самом деле тоже говорят. Вся разница между ними и нами лишь в том, что их пальцевая дактилологическая речь — это речь иной, чем наша, модальности, но язык, воплощённый в ней, — тот же самый, каким пользуемся и мы. Потому-то они разговаривают не только между собой, а через нас, переводчиков, и с нами. Наравне с нами они приобщаются к нашей общей культуре, а не оказываются отверженными, изгоями общества, что было их жутким уделом в эпоху средневековья, когда законодательство приравнивало их к умалишённым. В настоящее время обучение глухих в школах всех ступеней, включая университеты, — уже пройденный этап истории педагогики. (В Москве, например, работает великолепный театр мимики и жеста, чья труппа состоит, в основном, из глухих артистов с высшим образованием.) Сейчас на повестке дня стоит вопрос о переводе речи глухих с одного языка на другой. Лингвистами, социологами и психологами сейчас интенсивно разрабатывается проблема билингвизма глухонемых.

Слепорождённые люди, лишённые, вроде бы, возможности освоить письменную речь, тоже овладевают ею под руководством тифлопедагогов. Они воспринимают письменную речь тактильно (тактильность — один из видов кожной чувствительности, реагирование на прикосновение), быстро водя кончиками натренированных пальцев по

167

Этюд шестой

строкам, пробитым в бумаге рельефно-точечным шрифтом Брайля, получившим распространение во всем мире. (Этот шрифт назван так в честь его изобретателя, француза Луи Брайля, который сам в трёхлетнем возрасте ослеп, тем не менее, получил высшее образование и преподавал в Парижском национальном институте слепых.) Этим своеобразным «кожным зрением», заменяющим им глаза, слепые читают те же книги, что и мы, зрячие. (Между прочим, опытный брайлист не уступает в скорости чтения зрячему, считывая с листа сотню слов в минуту.) А пишут с помощью специально оборудованных приборов, выдавливая текст грифелем, выпуклое изображение которого получается на обратной стороне листа. Пишут и на том же, на каком мы, языке, и о том же, о чём пишем мы, — о насущем, наболевшем, сокровенном. Безграмотность, бывшая их горькой участью в прошлом, теперь им не грозит.

Наконец, слепоглухорождённые люди, которых природа жестоко обделила важнейшими органами непосредственного контакта с внешним миром, кому, казалось бы, фатально суждено быть безречевыми, стало быть и неразумными, — и они на свой крайне скудной сенсорной базе, благодаря специальным методам тифлосурдопедагогики, тоже овладевают речью. Тем самым они вместе и наравне с нами «выходят в люди», становятся полноценными и полноправными участниками общественно полезного труда, создают материальные и духовные ценности, какие и нам-то, не обиженным природой, не всегда по плечу. Так, известные слепоглухонемые американка Хелен Келлер и россиянка Ольга Скороходова написали книги (!), представляющие огромный познавательный интерес и научнопрактическую значимость1.

И лишь те немногочисленные человеческие существа обречены быть неговорящими, а потому и находящиеся за чертой разумности (Homo, но не sapiens), чей мозг в силу экстраординарных причин не загружен языком при биологической исправности всех анализаторов. Это — идиоты (в строго терминологическом употреблении

1 Keller H. The world I live in. New York, 1908; The Story of My Life. New York, 1954. (К сожалению, на русский язык они до сих пор не переведены.)

Скороходова О.И. Как я воспринимаю и представляю окружающий мир. М., 1956.

168

Внутренняя речь...

данного слова) и «дикие» дети. У первых нет необходимых для усвоения языка внутренних условий — грубые структурные аномалии головного мозга на ранних стадиях его созревания; у вторых нет необходимых внешних условий — полная изоляция от социума. Те и другие — духовные импотенты. (Но так обстоит дело на сегодня. Можно надеяться, что в будущем, по мере повышения благосостояния и роста научного прогресса в здравоохранении, таковых не будет. Во всяком случае, число их минимизируется, как это произошло, например, с массовой преждевременнойсмертностьюотчумы,когдачеловечество сумело обуздать этот страшный бич, или с почти поголовной безграмотностью населения в тех прежде отсталых районах, где ликвидирована дискриминация в области народного просвещения...)

Итак, психогенетическим толчком к разумности каждого из нас служит начало развития речи.Как же складываются отношения между мышлением к речью в дальнейшем, когда язык внедрился уже в головной мозг, и нашу разумность можно считать уже состоявшейся?

Речь производится всегда на каком-нибудь натуральном языке, в чём никто не сомневается и чего никто не оспаривает. А на языке ли, обнаруживающим себя в речи, работает и мышление, в лингвистических или каких-то иных знаках рождаются мысли?— Вот этот вопрос, напротив, остаётся предметом острых дискуссий. Разгоревшиеся вокруг него ещё в донаучною пору, они всё продолжаются и продолжаются.

Упорно бытует мнение, что мы думаем на том же самом языке, на каком говорим, думаем не иначе, как словами данного языка и по правилам их сочетания, существующим в данном языке. То есть думаем именно так, как нам предписывает усвоенный нами язык. Посему русский язык — стало быть, мышление тоже русское, немецкий язык — немецкое же мышление, корейский язык — корейское мышление. В общем, язык и мышление всегда одной и той же национальной принадлежности. Эта точка зрения с как бы само собой разумеющимся противопоставлением «нашинских» по языку «ненашинским» — у них, дескать, дух не такой, как у нас — живуча не только в обыденном массовом сознании, но имеет широкое

169

Этюд шестой

хождение и среди учёных. Находится немало приверженцев теории ортодоксальной этнопсихолингвистики. Согласно ей, разные языки по-разному влияют на мышление. Аргументируется это наличием у каждого языка собственной специфики и собственных рамок, или «своего особого покроя» (Эдуард Сепир), которому целиком подчиняется мышление. Лингвистическая «особость» и определяет собою духовный склад этноса — носителя того или иного языка, следовательно, различия языков — это различия мировоззрения.

Что же получится, если признать формулу «каков национальный язык, таково и национальное мышление» правильной? А получится следующее: коль скоро разноязычие ведёт к разномыслию, между людьми, говорящими на разных языках, просто неизбежны разногласия во взглядах на действительность, и чем дальше языки отстоят друг от друга, тем непреодолимее разногласия, тогда как говорящим на одном и том же языке автоматически обеспечено полное единогласие. Отсюда, в свою очередь, вытекает, что люди становятся мировоззренчески «своими» либо «чужими» исключительно в зависимости от того, какой язык является для них родным. Однако действительно ли таков «расклад» идейных сил?

Усомниться в жёсткой заданности мышления рамками и особенностями того или иного языка невольно заставляет уже один тот факт, что этнодемографические и лингвистические границы явно не совпадают. Даже если начисто забыть про динамичность обеих, про многократнейшие исторические передвижки каждой из них; если не принимать в расчёт их непрестанные рассечения, пересечения, отсечения, воссоединения государственными границами; если к тому же сделать допущение, что каждый нынешний житель Земли монолингв, да ещё безвыездно проживает у себя на родине, словом, даже если воспринимать сегодняшнюю картину мира как статическую, застывшую, вроде стоп-кадра, — всё равно очень трудно представить, чтобы коренные испанцы, кубинцы, мексиканцы, аргентинцы и жители ещё полутора десятка испаноязычных стран все поголовно были единомышленниками, и единственно потому, что говорят на одном и том же языке; а в территориально маленькой Швейцарии, где законодательством

170