Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

шизофрении; вторая фаза (внутреннее программирование) — при моторной афазии; третья (настроечная) — при инициальном заикании; четвёртая (собственно исполнительная) — при псевдобульбарной дизартрии. В Международной классификации человеческих болезней, утвержденной ВОЗ, перечисленные расстройства выделены в качестве самостоятельных нозологических единиц, что разумеется, никаким образом не исключает и их симбиозов. (Заметим, что, по мнению исследователей высшей нервной деятельности человека, в частности, русского учёного-медика Владимира Бехтерева, её патологические проявления есть не что иное, как отклонения и видоизменения нормальных проявлений, подчинённые тем же самым законам...)

При осуществлении любого высказывания наблюдается сложная и внутренне противоречивая динамика взаимоотношений между языком и речью. Прежде всего — между значением и смыслом. Хотя одно не бывает без другого — значение существует ради смысла, а смысл возможен постольку, поскольку есть значение, — они входят в состав высказывания по-разному. Если значением является вещь, о которой говорится, то смыслом — способ, каким представлена информация об этой вещи.

Говорящий употребляет слова и выражения, общие для него и слушающего, ибо оба являются носителями того языка, на котором ведётся диалог. Однако, извлекая из памяти слова, чьи значения предполагаются известными партнеру, говорящий вольно или невольно, вернее, и вольно, и невольно наделяет их жизненностью, коей они лишены до речевого акта. Он привносит в них нечто от себя, своё личное отношение к тем реальным вещам, которые данными словами именуются и которым он не безразличен. Иначе и незачем было заводить о них разговор. Говорящий вкладывает в общеупотребительные слова то, чем наполнены здесь и сейчас его дух и плоть. Тем самым объективное значение превращается в субъективное, т. е. в смысл. Переход от значения к смыслу есть переход от социального опыта к индивидуальному, потому что значения детерминированы внешним миром, социумом, а смыслы — внутренним.

Таким образом, смысл суть значение, пропущенное через живое человеческое «Я» и насквозь пропитанное им.

111

Этюд четвёртый

Если значения принадлежат языку, то смысл — вне языка. Он наличествует в речи и только в речи, которая перестраивает значение, поскольку порождается силой творческого отношения человека к миру. Строго говоря, речь тогда по-настоящему речь, когда она переделывает воплощённый в ней язык для нужд взаимопонимания.

В отличие от значения, которое заранее определено, смысл нельзя знать заранее. До него надо доискаться, докопаться, его надо угадать как информацию о неназванных вещах через вещи названные, как незнакомое в знакомом. Ибо смысл присущ лишь данному высказыванию и никакому другому, даже если другое лингвистически оформлено точно так же. Например, значение предложения «Завтра будет проливной дождь» знают все носители русского языка и для них оно одинаковое. Более того, в своей жизни они и говорили, и слышали его бесчисленное множество раз. Однако вне конкретных условий его использования, вне «переплавки» его в фразу, оно не имеет ещё конкретного смысла. Смысл же, вносимый человеком в данную фразу в разных коммуникативных ситуациях, будет всякий раз иной: в одном случае — это бурная радость тому, что долгожданное событие завтра наконец-то свершится; в другом — лёгкое огорчение из-за того, что намеченная на завтра поездка за город, возможно, отменяется; в третьем — успокоенность тем, что завтрашний день не предвещает резких перемен в жизненных планах; в четвёртом — откровенная паника из-за того, что назначенное на завтра свидание срывается; в пятом — деликатный отказ от приглашения на нежелательное мероприятие под благовидным предлогом плохой погоды; в шестом — бравирование тем, что любые «происки небес» ему нипочём, и т.д. В общем, речь всегда выражает неизмеримо больше того, что она обозначает.

Руководствуйся мы в своих коммуникативных поступках не смыслом, а значением, мы уподобились бы запрограммированным роботоподобным существам, лишённым всякой индивидуальности. Значение можно заложить в электронно-вычислительную машину, что вовсю и делается (уже созданы электронные «переводчики» с одного языка на другой), компьютезировать же смысл — нет и нет! Ибо вопрос о смысле затрагивает самое личное в чело-

112

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

веке — выбор. Часто выбор подсказывается интуицией, которая чужда самой совершенной машине.

Столкнувшись с новой коммуникативной ситуацией, человек неизбежно входит в то или иное эмоциональное состояние, влияющее на тонус речевой мускулатуры, —

вэтом-то как раз и состоит спонтанность речи. И тогда

вречи появляются особенности, не предусмотренные языком. Ибо эмоция — не предмет речи, а отношение говорящего к ситуации. Эмоция «вылезает» наружу, прежде всего, в интонации. Интонация, или звукочастотные модуляции голоса по ходу произнесения, неотъемлемая составляющая, живой человеческой речи. Без интонации речь просто-напросто непроизносима. Заинтересованные собеседники, мы всегда говорим и с нами всегда говорят каким-то тоном: дружелюбным, ласковым, обиженным, властным, вкрадчивым, язвительным, недоверчивым, назидательным, виноватым, хамским, льстивым, шутливым, нерешительным, заносчивым, ехидным, умиротворяющим, извиняющимся, учтивым, обвиняющим, сварливым, заискивающим, злорадным, возмущенным, жалобным, неодобрительным, хвастливым, глумливым, снисходительным, разочарованным, запальчивым, издевательским, убаюкивающим и т.д., диапазон всевозможных оттенков огромен. Подчас подобрать определение интонации очень трудно, а то и вовсе невозможно.

Вречевой интонации открывается нескончаемая пёстрокрасочная гамма человеческих чувств, страстей, настроений, желаний, влечений, зачастую не предназначенных для посторонних. Интонация не передаваема языковыми средствами. Никакая лексика и никакая грамматика не могут отразить всей «партитуры» интонации как одушевления звучания. У каждого человека речевых интонаций столько, сколько душевных порывов.

Выполняя эмоционально-оценочную функцию, интонация охватывает собой не какие-то отдельные сегменты высказывания, а все его целиком. На интонацию выпадает большой удельный вес передаваемой информации. Причём информации сверхязыковой, не названной словами, поскольку интонация, повторяем, принадлежит не языку, а только речи. Интонация передаёт, прежде всего, истинность коммуникативного намерения.

113

Этюд четвёртый

Сила психологического воздействия интонации столь велика, что она способна «перечеркнуть» собою весь словесный текст, выразив смысл, диаметрально противоположный его значению. Самые хвалебные по значению слова могут прозвучать как оскорбительное ругательство, а самые бранные — как высочайшая похвала. Можно словами сказать «Ты мне очень нравишься», а интонацией, с какой это произнесено, — «До чего же ты мне противен». Недаром же в любой языковой среде считаются, что важно не только то, что говорит человек, но и как он это говорит. Зачастую второе куда важнее первого. И мы верим интонации больше, чем словам. Если из речи «изъять» интонацию, речь омертвеет, станет безжизненной и сделается психологически непонятной при ясности лингвистической.

Интонация в конкретной ситуации приходит сама собой, хотя и усваивается в коммуникативном опыте. Её непроизвольность определяется тем, что приспособительные механизмы организма человека, прежде всего, вегетативные компоненты, участвующие в регуляции жизнедеятельности и неподдающиеся прямому контролю (дыхание, сердцебиение, сужение кровеносных сосудов, пульс и пр.), вступают в действие раньше, чем речь произносится вслух, и органически в неё вливаются. Интонацию не надо заранее планировать, о ней не надо специально заботиться, — это всё равно, что заплакать или засмеяться по инструкции. Более того, когда человек умышленно пытается придать своей речи «правильную», как ему кажется, интонацию, со стороны это расценивается как неестественность, фальшь. Например, напыщенный пафос или слащавая елейность.

Спонтанная речь непроизносима не только без интонации, но и без мимики, или моторики лица, сопровождающей звучание. Невозможно представить себе говорящего человека с «никаким» выражением лица. Мимические реакции по своему многообразию, пожалуй, не уступают речевым интонациям. Каких только взглядов при разговоре мы не бросаем и не ловим на себе: добродушный, нежный, пылкий, кроткий, изумлённый, брезгливый, озабоченный, вороватый, негодующий, печальный, завистливый, укоризненный, сконфуженный, потуплен-

114

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

ный, лукавый, блуждающий, испытывающий, свирепый, презрительный, заворожённый, ободряющий, скорбный, насмешливый, надменный, обольщающий, утомлённый, боязливый, наглый, сердитый, задумчивый и т.д. Полная «опись» взглядов нереальна. Взгляд тоже может поведать о многом таком, чего нет в словах, и передать более значимую и достоверную информацию, чем слова. Как и интонация, мимика получает подкорковый тонус до произнесения (ведь лицо, говорящее вместе с глоткой, обычно посылает сигналы чуть раньше голоса) и «накладывается» на речь.

Мимика, в основном, тоже непроизвольна. (Даже профессиональные дипломаты, проявляющие большую осторожность и сдержанность, умеющие вести себя так, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул, и те порой «выходят из себя».) Нельзя предварительно решить, какой она будет, и «изображать» её. Если человек намеренно делает «нужную» физиономию, да ещё переусердствует в этом, она тоже выглядит со стороны ненатуральной, притворной. Например, наигранный страдальческий взор, вымученная улыбка или напускная сердитость. Как бы ни старался человек показать на лице эмоцию, которой не испытывает, или, напротив, скрыть переживаемую эмоцию, и как бы ни преуспел в этом, — всё равно что-то «вылезает» наружу помимо его желания и воли, ибо корни эмоций лежат глубоко в подсознании. К тому же, разговаривая, человек слышит и видит себя не так, как он слышится и видится окружающим. (Те, кто впервые услышал себя на фонограмме или увидел на телеэкране, «не узнали» себя.)

Иное дело — передача чужой речи, чей замысел выдуман, выношен, выстрадан кем-то другим. Произнесение своей речи и чужой — психологически очень разные явления, и разница эта обнаруживается, прежде всего, в интонации и мимике. Ведь своя речь животворна, сиюминутна, а потому не может быть проанализирована интонационно и мимически. Для этого её пришлось бы сперва составить, затем полностью всю записать, потом запомнить и только после этого произносить. Но тогда получится уже не спонтанная устная речь, а заученная и сказанная вслух письменная речь (обычно мы читаем по записке не так, как говорим, — «чтецкая» интонация). В противоположность

115

Этюд четвёртый

своей речи, когда говорящий одновременно и автор и исполнитель, чужая даётся сразу и в готовом виде как зафиксированный текст, являющийся от начала до конца продуктом её создателя.

Произнесение чужой речи есть вторичный процесс её порождения. Такова, в частности, сценическая речь как творческое воплощение речи персонажа какой-нибудь пьесы. Реализовать сценическую речь очень сложно. Ведь актёр на рабочем месте говорит совсем не так, как если бы

вэто время говорил лично от себя, и его речь обозначает совсем не то, что произносил бы он вне роли. Речевое общение определяется потребностью и ситуацией. Для актёра же и потребность, и ситуация «чужие». Он помещён в предлагаемые обстоятельства, заданные драматургом, но при этом должен говорить столь же заинтересованно, столь же убедительно, как и в реальной жизненной ситуации.

Чтобы чужая речь звучала так же естественно и непринуждённо, как своя, требуется скрупулёзное «анатомирование» авторского текста. Актёру надо проникнуть всем своим существом в состояние вымышленного лица и зажить его чувствами, грубо говоря, «влезть в его шкуру», не выступая ни его прокурором, ни его адвокатом. Актёр сознательно отстраняется от себя, «убирает» собственную экспрессию и реализует экспрессию персонажа. Только

вэтом случае со стороны будет полное впечатление, будто он и впрямь творит речь здесь и сейчас. Тогда зрители поверят, что разыгрываемая на сцене судьба — действительно судьба его, исполнителя роли, и, позабыв обо всём на свете, и о «выдуманности» пьесы, и о «ненастоящности» происходящего, будут «болеть» за него. (Один популярный в своё время московский актёр, сильно заикающийся в жизни, на сцене говорил великолепно, и зрители не догадывались о его речевом недуге. Когда его спрашивали, как же это ему удаётся, он отвечал: «Голубчик мой, да какое я имею право заикаться, коли мой герой не заикается?!») Вымышленностью и вместе с тем удивительной естественностью как раз и потрясают зрителей лицедеи, как раньше назывались актёры. Между прочим, зритель чувствует, когда актёр неорганичен, когда он не дотягивает или переигрывает.

Говорить от себя худо-бедно мы все умеем, это навык житейский. А вот говорить от лица персонажа — это уже

116

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

профессионализм, и бытовая речь на театральных подмостках непригодна. С точки зрения общей культуры речи, актёр, конечно, не единственный, кто владеет ею, но вот с точки зрения условий общения, в которые он поставлен в силу своей профессии, пожалуй, единственный в своем роде. Ведь ему приходится «проживать» жизни представителей разных эпох, стран, сословий, культур, религий, профессий, и у каждого из них своя манера речи. (К тому же на сцене происходит двойная коммуникация: актер — партнёр по спектаклю и актёр — зритель, что объективно диктует специфические требования к речи, чем жизненная ситуация.) Сценическая речь имеет свою собственную «технологию», в которой самое важное и вместе с тем самое трудное — уберечь идеальную разборчивость, но при этом не отдать её в жертву выразительности. Умению произвольно управлять непроизвольно управляемой системой студенты театральных вузов обучаются под руководством знатоков актёрского мастерства.

Наконец, живая речь не произносится не только без интонации и мимики, но и без пантомимики, которая складывается из поз и жестов. Как правило, не бывает так, чтобы говорящий на протяжении всего высказывания не делал никаких телодвижений, не сдвинулся с места, ни разу не повернул корпуса, не покачал головой, не шевельнул руками, не переступил с ноги на ногу. Поза (горделивая, настороженная, задиристая, призывная, подобострастная, воинственная, затравленная, устрашающая, почтительная, усталая, повелевающая, оборонительная, согбенная, задумчивая, торжествующая, выжидательная, вальяжная, кающаяся и т.д.) плюс разнообразнейшие жесты тоже вносят определённую лепту в передаваемую информацию, подчеркивая важность того или иного сегмента речи, либо сглаживая резкость каких-то слов. Хотя человек при разговоре следит за своими жестами, особенно помогающими уяснить мысль, всё же многое в пластике тела тоже непроизвольно.

Поскольку каналы, по которым проходят значение и смысл, раздельные и разные, и поскольку словесный язык подконтролен полностью, а телесный «язык» — лишь частично, постольку в случае неудачно выбранного словесного оборота говорящий, осознав это, может поправить себя:

117

Этюд четвёртый

«Я неправильно выразился, следовало бы сказать то-то» или «Я не совсем точен, вернее будет сказать то-то», или «Извини, я сдуру ляпнул это», или что-нибудь в этом же роде; со вторым же подобного не сделаешь («Я неправильно зарделся румянцем» или «Я не так, как надо вздрогнул», или «У меня неверно перехватило дыхание», — нелепость, абсурд!). Между прочим, когда человек говорит неправду, его «разоблачают» именно психофизиологические сдвиги в его организме, имеющие внешнее проявление, на чем основан «детектор лжи».

Таким образом, любое устное высказывание включает

всебя два вида экспрессии: ту, которую сознательно выдает говорящий, и ту, которая выдает с ног до головы его самого (по второй — можно судить об искренности говорящего). Это и делает речь информационно избыточной. Выходя

вединую коммуникативную систему человека, обе они управляются одним и тем же центральным устройством — головным мозгом. Интонация вместе с мимикой, жестами, пантомимикой накладываются на слова, образуя единонаправленную динамику высказывания. Все слагаемые речи, и собственно языковые, и «околоязыковые» (паралингвизмы), вытекают из замысла и замыслу же подчиняются.

Претворив замысел в речь, говорящий уступает место партнеру. Настал черед слушающего.

Как же разворачивается действие со стороны слушающего? (Напомним, что его поведение имеет известного рода «одинаковость» с поведением говорящего, вытекающую из равноправного партнёрства.)

Итак, в текущий момент бытия человека настигает чьято речь. Тем самым для него складывается психологически новая ситуация, отличная от той, в которой он только что пребывал. Появление другого человека, «ворвавшегося» своей речью в его сознание, выводит его из психологического равновесия, модифицирует поведение: с этого момента из потенциально коммуникативного оно превращается в актуально коммуникативное. То есть человек из просто молчащего обращается в слушающего. Став прямым участником разговора, он поначалу поддерживает его как получатель сообщения. Возникшая перед ним задача состоит в том, чтобы выяснить для себя, чего хочет от него говорящий, оценить его поступок и решить, как поступить самому.

118

Высказывание как коммуникативная единица устной речи

Приём сообщения не есть механическое перенесение мысли из головы говорящего в голову слушающего, а её творческое воссоздание. Смысл, вложенный в высказывание говорящим, — не данное, а искомое для слушающего, которое предстоит найти. И вся стратегия его поведения направлена на поиск смысла. Смысл становится для слушающего тем же, чем для говорящего был его замысел. При этом психологическая цена прилагаемых усилий может быть и равной той, что затратил говорящий, и «дешевле» той, и намного «дороже».

Само собой разумеется, для обработки поступающей информации нужно расслышать речь физически. Но человек, если у него не нарушен слух, не утруждает себя этим. В силу автоматизированности данного сенсорного навыка он легко узнаёт звучащие слова как привычные акустические сигналы. (Подробно механизм слухового восприятия описан в третьем этюде.) Однако мало знать значения слышимых слов, известных слушающему так же хорошо, как говорящему. Необходимо, чтобы восприятие «доросло» до мысленного представления получаемого сообщения, взбудоражило интеллект. И слушающий думает о тех реалиях, что стоят за слышимыми словами. Именно по поводу отражаемых в речи вещей рождается у него встречная мысль, а заодно изменяется отношение к сложившейся ситуации.

К моменту высказывания слушающий, как и говорящий, тоже не абсолютный новичок в речевом общении, он хоть мало-мальски да искушён в этом. Имея за плечами некоторый коммуникативный опыт, он опирается на него в создавшейся ситуации. Прошлый опыт психологически представляет собой поток, как бы идущий навстречу воспринимаемому, видоизменяя его и стремясь закрепить себя в новых условиях. Интегрированный прежне — теперешний опыт позволяет слушающему прогнозировать структуру того или иного сегмента звучащей речи и настраиваться на его осмысление. Уже в самом ожидании законченности высказывания с большей или меньшей вероятностью предугадывается, по какому содержательному «маршруту» пойдёт его завершение. Психологической базой предвосхищения служит избыточность речи, заложенная в её ситуативной привязанности и достающая в ряде случаев 75% всех компонентов речи. Магнитом наличной

119

Этюд четвёртый

ситуации, притягивающим внимание слушающего, служит, несомненно, говорящий.

Обыкновенно люди разговаривают в непосредственной близости, лицом к лицу, друг у друга на глазах (а зрение, как известно, надёжное подкрепление слуху). С обмена взглядами, т. е. ещё на дословесном уровне, и начинается их контакт. Они предстают как субъекты для себя и как объекты — для другого. Находясь в поле взаимного наблюдения, они воспринимают внешний вид друг друга и с первого же впечатления каждый неотрывно следит за изменениями в другом по ходу общения. Короче, оба пытливо изучают друг друга. И в психологический состав речевосприятия, как и речепорождения, наряду со специфической, слуховой активностью, входит общая поведенческая активность, т. е. включается все естество слушающего.

Подлинное осмысление полученного сообщения требует двойной умственной операции: во-первых, понимание информации, данной непосредственно в тексте, и, вовторых, понимание информации, которой несёт подтекст, не имеющий самостоятельного выражения в языке. Ибо текст — лишь часть сообщения, но не всё сообщение. Любой вздох, любая ухмылка, заминка, нечаянный жест — всё в речи подлежит толкованию. Даже предельно скупая экспрессия человека и та может многое поведать о нем. А уж яркая — тем паче. Понимали же мы, пусть не полностью, не во всех тонкостях, но всё-таки понимали коммуникативные поступки героев немого кино. И обязаны этим экспрессивно заостренной выразительности талантливых актёров, будь то отечественные или зарубежные. Да и в жизни, случись нам стать свидетелями разговора иностранцев, чей язык нам не знаком, услышав речь одного из них, мы заключаем: «Не знаю уж, о чём именно он говорит, но видно, что он просто взбешён» (его всего распирает от удовольствия, он очень растерян, крайне удивлён, изнемогает от усталости, ему явно неприятен разговор и т.д.) — по его внешней экспрессии.

Ещё в древности люди подметили, что модуляции голоса, позы, выражение лица, жесты, характер дыхания во время речи выявляют ряд аспектов бытия человека, в частности, его физическое и психическое здоровье. Правильное

120