Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Становление детской речи как самонаучение языку

детей.) Вообще, отсутствие в положенный срок дифференцированного лепета или длительное его запаздывание симптоматично: это признак неполноценного функционирования коркового ядра слухоречедвигательного анализатора.

До полуторагодовалого возраста, в течение которого идёт интенсивное структурное дозревание сенсорных областей головного мозга, развивается преимущественно импрессивная речь. Живо реагируя на речь взрослых, ребёнок прислушивается к ней и пытается имитировать её, правда, ещё бессознательно, как попугайчик, не различая звучащих слов в качестве дискретных лингвистических знаков, наделённых значением. Зато модуляции человеческого голоса неизменно привлекают его внимание. А быть внимательным — значит психологически работать. Благодаря вниманию ощущение становится восприятием, слышание — слушанием, видение — смотрением. В речи взрослых ребёнок довольно быстро и верно улавливает часто встречающиеся интонации, и они всегда выводят ребёнка из эмоционального равновесия: возбуждают, успокаивают, убаюкивают, пугают, вызывают смех и слёзы. Различение просодических компонентов речи предшествует различению слов.

Интонация — это ведь тоже средство общения, тоже человеческий язык, только язык своеобразный, невербальный. В нём явно выражено то, что неявно содержится

вречи, т. е. смысл. Смысл зарождается в чувственноволевой сфере ребёнка, выражая его потребности и влечения. Нежное, ласковое обращение к нему всякий раз побуждает в нём встречный порыв; резкий, грубый окрик, напротив, вызывает тормозную реакцию. Отчётливо различая интонацию речи окружающих, ребёнок схватывает по ней и общую предметную направленность речи, причём, независимо от того, на каком именно языке разговаривают с ним взрослые, гость ли иностранец на своём или домочадцы на своём. Речь же, лишённая выразительной интонации, остается без внимания, малыш как будто её не слышит. (Напомним, что именно интонация положена в основу музыки, которая представляет собой «чистую» интонацию:

вней исключено всё то, что содержится в именах как значениях, и выражено всё то, что составляет смысл. Кстати, крохотные несмышлёныши реагируют на музыку рань-

221

Этюд седьмой

ше, чем на слова. При звуках музыки их личики вмиг преображаются, и они начинают неловко, но с большим удовольствием «танцевать», потешно делать какие-то телодвижения в такт музыки или умилительно хлопать в ладошки.)

Дифференциация речевых модуляций звучащего вовне голоса, или возникновение интонационного слуха, завершает доречевую стадию. В интонационном отношении звуки развитого лепета уже коммуникативны. Овладение интонацией свидетельствует о завязывающемся взаимодействии первой и второй сигнальных систем в онтогенезе высшей нервной деятельности.

Подражая речи окружающих, ребёнок вместе с голосовой интонацией рефлекторно перенимает от них и кинетическую «интонацию» — наиболее ходовые жестикуляцию и мимику, сопровождающие речь. В текущем поведении ребёнка обнаруживаются явные проблески отзывчивости на телесную экспрессию разговаривающих с ним людей. На их взгляд малыш отвечает своей бесхитростной, не ведающей притворства мордашкой. На предыдущей стадии развития мимики в её подлинном значении у ребёнка не было, а были лишь гримасы, или самопроизвольная природная игра лицевых мышц. Точно так же, как не было в первые месяцы и настоящего плача, а был лишь крик, звучащий на одной ноте. При рождении нет дифференцированных реакций на выразительные компоненты речевой коммуникации.

Модели внешнего выражения чувств ребёнок получает от социальной среды. В разных этнических группах, наряду с общечеловеческими физиономическими «знаками», имеются национально- и сословно-типовые экспрессивные условности, варьирующие от культуры к культуре. И дети как члены данного общества поневоле выучиваются этим условностям. Именно в силу того, что многие паралингвизмы прививаются средой, жестикуляция и мимика слепорождённых детей отличается от их зрячих сверстников некоторой бедностью и однообразием. Лишённые зрительного контакта с говорящими, они не могут придать своим личикам принятым в их окружении мимических «выражений». (Здесь хотелось бы вновь вернуться к теме предыдущего этюда и ещё раз сделать акцент на универ-

222

Становление детской речи как самонаучение языку

сальности смыслового кода. Из того, что в скором будущем пантомимические реакции разноязычных детей будут различаться, никак не следует, что различен и смысл их коммуникативных действий в сходных ситуациях. Так, на вопрос «Хочешь конфетку?» русский малыш с готовностью закивает головой сверху вниз, а его болгарский, албанский или турецкий сверстник с неменьшей готовностью покачают головой из стороны в сторону, что у русскоязычных означает «нет». Это вовсе не значит, что первый сластёна, а трое других не любят сладостей. Просто таковы жестовые заменители словесного «да», как условности, принятые в данных языковых средах, хотя смысл обеих внешне экспрессивных форм тот же самый.)

Таким образом, самонаучение ребёнка языку начинается с формирования наивысшего, смыслового уровня речи, являющегося генератором грядущих текстов.

Смысл — это мотивация общения. Он зарождается до языка и до речи и служит психогенетическим преддверием в языкоречь. Детское лепетание со стороны звучит невразумительно, и непосвящённым людям не понятно. Но родители без труда понимают, что хочет сказать своим лепетом ребёнок. Естественно, это очень нравится ребёнку и побуждает его проявить откровенный интерес к речи взрослых. Усилия ребёнка понять её оправдывается радостью общения. Постепенно совершается перевод интонационномимического языка на язык словесный...

Систематическое активное развитие речи может начаться тогда, когда окончательно сформируется произносительный механизм. А это, в свою очередь, связано с существенной перестройкой фонационного аппарата, в частности, с изменением положения надгортанника. Основная функция надгортанника состоит в том, чтобы прикрывать просвет гортани во время глотания, благодаря чему принимаемая пища проходит в пищевод, а не в дыхательное горло. У грудных детей дыхательный и фонационный аппараты ещё не приспособлены к артикуляции. У них надгортанник расположен очень высоко, на уровне язычка нёбной занавески, из-за чего между ротовой и глоточной полостями остаётся широкая щель. Их разобщённость делает речь физически невозможной. В ходе раннего онтогенеза надгортанник постепенно опускается и приблизительно

223

Этюд седьмой

к 1,5 годам окончательно занимает низкое положение. В результате рот и глотка соединяются, образуя сдвоенный ротоглоточный резонатор — самый важный отдел периферического аппарата произносительного механизма, где только и могут производиться звуки человеческой речи. Вместе со сформированностью надставной трубы завершается закладка анатомо-физиологической базы устной речи и заканчивается доречевая стадия онтогенеза. К этому же периоду завершается и структурное созревание премоторных зон коры головного мозга. Эфферентная дорога к выдаче членораздельных звуков — проложена!

Теперь, когда биогенез сделал своё дело и нервномышечный аппарат речи, не считая прорезывания всех зубов, готов к работе, внутренних преград для интенсивного движения речи вперёд нет. Но... здесь есть одно большое «но». Хотя существует определённая корреляция между сформированностью исполнительного речевого механизма (а шире — биологической зрелостью центральной нервной системы) и развитием речи, — второе не вытекает из первого с той неотвратимостью, с какой происходит смена времён года в «расписании» природы, по которому зима всегда сменяется весной, чей приход никому не дано отменить.

Психогенез не сводим к биогенезу и не покрывается им. Да, принципиально речь уже может развиваться быстро. Однако развитию можно содействовать и тогда этот процесс ускоряется, а можно препятствовать, и тогда он замедляется или даже приостанавливается. Всё дело в руках взрослых, при чьём непосредственном участии формируется детская речь. Именно от них зависит и темп, и содержательная направленность речевого развития ребёнка.

Коммуникативное поведение взрослых действует на ребёнка и как источник мотивационного подкрепления, и как образец для подражания, и как наглядный справочник произносительных норм. Через многочисленные и многосторонние связи со взрослыми устанавливаются многозначные связи ребёнка с миром. Если с ребёнком разговаривают мало и редко, если он растёт в мертвящей атмосфере бездушия, а то и откровенной враждебности к себе, получая побои от близких ему людей и чувствуя себя несчастным, — развитие речи будет отставать от его физического возраста. Острый дефицит речевого общения, обде-

224

Становление детской речи как самонаучение языку

лённость сердечной теплотой, испытанные в раннем детстве, не проходят бесследно. Одно из их печальных напоминаний о себе — фрустрация, т е психологическая подавленность.

Детский мозг исключительно пластичен, но если его анатомическое поле вовремя не засеяно плодоносящими словесными семенами, которые дадут побеги и урожай в будущем, — это оборачивается непоправимым уроном. Ибо, подобно антропометрическим нормативам, по которым судят о физическом развитии ребёнка, существуют онтогенетически обусловленные периоды жизни, наиболее благоприятные для становления речи, так называемые «сензитивные» периоды, когда восприимчивость к обучению оптимальна, и ребёнок буквально, как губка, впитывает в себя всё новое. Этот онтогенетический заряд настолько силён, что неизбежно и самым радикальным образом влияет на внутренние резервы речевого развития. И переход к очередной стадии тем сложнее, чем меньше информационных «удобрений» было внесено в мозг прежде, т. е. бедность и тусклость прошлых впечатлений. Пластичность мозга не беспредельна. После определённого возраста она уменьшается, соответственно снижается и речевая способность. Если к положенному сроку нервная ткань коры остаётся «безработной», она функционально атрофируется. (В частности, лет до 9–10 ребёнок научается двум и трём языкам также легко и свободно, как одному, но позже становится уже менее податлив к усвоению другого языка.)

Критический возраст овладения речью — первые три года жизни, на которые приходится постнатальная «достройка» мозговой коры, глубокие функциональные изменения её структуры. За три года ребёнок заново повторяет путь, пройденный человечеством за тысячелетия — от примитивнейших звуков до членораздельной речи. К концу данного периода завершается, в основном, оформление речевых зон. Восполнить ранний коммуникативный опыт, наверстать упущенное бывает крайне трудно, а подчас практически невозможно, так как что-то потеряно безвозвратно. Всё позднее коренится именно в раннем детстве, когда ребёнку передаётся культурное наследие. Образовавшийся пробел чреват серьёзными негативными послед-

225

Этюд седьмой

ствиями не только для собственно речевого, а и для общего психического развития ребёнка. Ибо научение речи служит необходимой пропедевтикой научения чему бы то ни было человеческому. Самым тяжелым последствием задержки речи является постепенное отставание интеллекта, поскольку он лишается своего питательного родника. Это видно даже по внешнему виду ребёнка, прежде всего, по выражению лица, на котором «написано», что понимание им речи ослаблено.

В конце первого — начале второго года у ребёнка появляется своя «автономная» речь, вызванная все той же неуёмной тягой к общению. Ею ребёнок охотно пользуется для удовлетворения своих желаний. Слова «автономной» речи носят очевидный звукоподражательный характер. Очень простые по составу (они формируются по типу дубля, удвоенного слога, чаще всего одинакового), они легко выговариваемы. Главное же в том, что они уже приобретают значение: «топ-топ» — ходить, «бай-бай» — спать, «амам» — кушать, «бо-бо» — болит и т.п. Сродни столь популярным везде словам как «мама», «папа», «бэби», произносимым во взрослой речи на разных языках по-разному, эти детские слова по существу интернациональны.

Предметная отнесённость слов «автономной» речи крайне неустойчива. Одно и то же слово с удивительной лёгкостью переносится на самые разные вещи, имеющие лишь внешнее сходство, т. е. чисто ассоциативно, без логического сопоставления. Детский ум схватывает то, что «бросается в глаза» ребёнку. Значение подобных слов, точнее, псевдослов, очень расплывчаты, диффузны, размыты и варьируют буквально от ситуации к ситуации. Строго говоря, это ещё не лингвистические знаки, не настоящий язык. Психологически же важно то, что здесь налицо ярко выраженная адресованность, обращённость к партнеру разговора. Иногда ранний детский язык называют, и не без основания, «нянькиным» языком. Ведь именно няни имеют обыкновение подлаживаться под неумелую речь малыша, наивно полагая, что он лучше поймёт, если с ним говорить его же языком. Угождая малышу, они потакают этой привычке. Как правило, этот переходный этап очень непроизводителен, особенно в тех семьях, где взрослые на «автономной» речи «не застревают», и ребёнок постоянно

226

Становление детской речи как самонаучение языку

слышит правильную речь, и вскоре на поведенческую авансцену выходит речь на настоящем языке.

Итак, крутой перелом в развитии детской речи наступает в 1,5 года, когда, как подчеркивал известный немецкий психолог Вильям Штерн, ребёнок делает для себя величайшее открытие: каждая вещь имеет своё имя (!), вещи можно называть словами (!). Произвольность образования слов делает ребёнка их хозяином, ибо как только слова становится именем вещи, им можно оперировать вместо самой вещи. С этого самого момента речь становится интеллектуальной, а интеллект — речевым. В жизни ребёнка начинается настоящий штурм языка. Поистине лавинообразна скорость, с какой накапливается активный словарь маленького языковладельца: что ни день, то новое слово. Если в полтора года у него в запасе всего слов 50, то в два года — 250–300, в три — 1200–1500, а к концу дошкольного возраста лексикон ребёнка достигает 4500– 5000 слов1. Показательно, что второй ребёнок в семье, как правило, начинает говорить раньше первенца, поскольку непосредственное окружение больше насыщено речью.

Непременное условие развития речи — наличие полноценного слуха, под контролем которого вырабатывается и шлифуется произношение. Только то может быть произнесено, что сначала побывало в сенсорном звене речевого механизма. Что не доходит до слуха, не попадает и в речь. Слух — мерило верности произношения. Ребёнок на первых порах слышит себя не так, как его слышат другие. Поэтому в систему обратной связи — а без неё научаемость чему бы то ни было невозможна — поначалу требуется включение посредника в лице «ментора» с языковым слухом, владеющего произносительной нормой усваиваемого языка. В этой роли выступают опять-таки взрослые, которые санкционируют нормативное звукопроизношение и вводят его в память ребёнка.

Исключительную важность чужого слуха для формирования устной речи, как нельзя убедительней, показывают случаи мнимой глухонемоты, когда ребёнок с нормальным физическим слухом воспитывался безграмотными глухонемыми родителями, из-за чего языковой слух у него

1 Здесь, как в любой период детства, безусловно, имеются индивидуальные различия.

227

Этюд седьмой

не развивался и как следствие не развилась речь, так что к концу дошкольного возраста он оставался безречевым. Трагический исход подражательной языковой глухоты вполне может быть предотвращён, если с самого рождения такого младенца отлучить на некоторое время от родителей, отдав либо в ясельный интернат, либо слышащим родственникам, с тем, чтобы он ежедневно вращался среди звукоговорящих людей. А когда угроза немоты уже минует, когда малыш заговорит, — вернуть его в лоно семьи. Благодаря такой превентивной мере спасён от безречия не один ребёнок. Что же касается действительно глухорождённых детей, у которых грамотные глухонемые родители, то они обучаются жестовому языку так же естественно и легко, как любому родному языку, проходя те же стадии речевого развития, что и их слышащие однолетки, от пальцевого лепета до развернутой дактилологической речи.

Языковой слух — не финал более поздней стадии речевого развития, а его исток. Фонематический слух идёт впереди фонетического и ведёт его за собой. Качество фонематического слуха отражается и на качестве звукопроизношения, хотя несовершенство последнего не обязательно результат несовершенства первого. Практика показывает, что очень часто ребёнок правильно воспринимает в речи других те звуки, которые пока отсутствуют или искажены

вего собственной речи. Более того, он может заметить

вречи чужих дефектное произношение тех звуков, которые сам говорит неправильно. Это «физиологическое косноязычие»— следствие не столько неполноценности языкового слуха, сколько сложности артикуляционного уклада для тех или иных звуков (скажем, шипящих) или же каких-то аномалий в строении периферического аппарата речи, например, неправильного прикуса. (Так как образцы задают взрослые, то может быть «косноязычие» и по подражанию.) Иногда освоение фонетической стороны речи растягивается на весь дошкольный период.

Зарождение фонематического слуха приходится на стадию развитого лепета. Ещё до того, как ребёнок начнёт произносить слова, он уже приобретает опыт для их узнавания и различения. То есть фонематические различия — предшественники различий артикуляционных. Поначалу он воспринимает лишь общий контур слов, выде-

228

Становление детской речи как самонаучение языку

ляя наиболее контрастные звуковые противопоставления: согласный — гласный. Весьма существенно, что ребёнок повторяет за взрослыми не какие-то отдельные звуки, а всегда законченные, пусть и крайне упрощённые (детский язык не выдерживает в слове сочетания двух или более согласных), звукокомплексы. В качестве таковых выступают обычно либо первый слог, либо ударный — как акустически самые сильные. В ходе многоразового прослеживания одного и того же звукокомплекса в соседстве с меняющимися другими ребёнок распознаёт акустические признаки именно данного слова и отличает его от прочих. При этом он невольно фиксирует внимание на различии и самих вещей, обозначаемых тем или иным звукокомплексом. Например: «та» — это тарелка, «то» — цветочек, «ту» — туфельки. Такое предметно-смысловое подкрепление позволяет ребёнку всё точнее вычленять своим слухом составные звуковые компоненты слов, а именно «т» в «тарелке» будет отождествляется с «т» в «цветочке» и «туфельке», а «а» в «тарелке» будет отличаться от «о» в «цветочке» и от «у» в «туфельке», т. е. формируется фонематический слух. Постепенно из различных возникающих вариантов складываются языковые инвариантные единицы — фонемы, которые в дальнейшем узнаются как неизменные, несмотря на физическую изменчивость звучания в живом потоке речи.

Помимо различения звукового состава слышимых слов, обязательным условием развития фонематического слуха является их двигательная реализация и её ощутимость. Нельзя управлять артикуляцией, ни разу не проверив, что получается в том или ином случае. Первые попытки управлять исполнительными органами не точные, грубые,ислуховойконтрольбудетихотклонять.Ноуправление не наладится если органы не будут сообщать в центр, что ими делается, когда производится неверный звук. Так как в результате произведённых речедвижений получаются эквивалентные им звуки, то сравнение заданного извне образца и его выполнения самим ребёнком улучшает и сенсорный, и моторный механизмы речи. Взаимодополняя и взаимовлияя друг на друга, обе дифференцировки — акустическая и артикуляционная — непрестанно уточняются и совершенствуются. Каждое новое испытание на практике выявляет

229

Этюд седьмой

имеющиеся речевые недостатки, замечаемые ребёнком, и их становится всё меньше и меньше.

Когда нужный языковый эталон уже сложился и прочно удерживается в слуховой памяти, острая необходимость постороннего контроля отпадает и он переходит к собственному слуху. Ребёнок может положиться на него и сам контролировать своё звукопроизношение самостоятельно, без помощи взрослых. По мере укрепления обратной связи от оцениваемого конечного эффекта к управляющему устройству, фонетическое оформление детской речи всё более приближается к словам взрослой речи и, в конце концов, полностью нормализуется: детский лепет превращается в разборчивую речь.

Нормативные слуховые эталоны и соответствующие им двигательные словесные стереотипы, введённые в память, — суть чувство языка, или, по выражению немецкого философа и языковеда Вильгельма Гумбольта, «чутьё» языка. Не значась в биологической номенклатуре видов чувствительности, именно оно делает разумным наш слух, наше зрение, наше осязание — словом, всю человеческую перцепцию. Появившись в ясельном возрасте и непрестанно развиваясь вместе с речью, чувство языка утончается и служит надёжным показателем её совершенствования. (Забегая вперёд, отметим, что в дальнейшем оно будет наполняться новым содержанием, становится более ёмким, охватывая собой и чтение, и письмо, и владение иностранным языком, и перевод с языка на язык.)…

Итак, наступил кульминационный момент в раннем психогенезе: ребёнок заговорил! Значит ли это, что всё, с чем справляется его артикуляционный аппарат, по силам и его уму, что слова, которые он в состоянии произнести вслед за взрослыми, понятны ему? Конечно, нет. Появление слов само по себе ещё не доказательство их умопостижения. Первоначально звучащие вокруг слова лишены для ребёнка смысла, и он реагирует на них слабо, как на некий фоновый шум, вроде тихоструйного журчанья ручейка или тиканья настенных часов. Ребёнок в некотором роде иностранец в речевой среде взрослых, которые говорят в его присутствии на непонятном языке. И только со временем осознаётся их содержание. В семантическом плане развитие речи, по меткому определению Николая

230