Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Внутренняя речь...

человеку в речи окружающих не словесной маркировкой вещей, не лингвистическими «ярлыками» — самими вещами, стоящими за ними. И абстрактное по природе своей мышление постигает вполне конкретную истину. Истинность же всех значений проверяется опытным путём. Не спекулятивно, не умозрительно, а лицезрительно, на практике человеку необходимо убедиться в том, что вещь по имени честность действительно-таки честность. Иначе он не сможет узнать, верны ли его суждения, оценки, выводы. Эмпирический опыт — самый надёжный экзаменатор жизни. Он вносит свои коррективы в миропонимание.

Итак, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год

человек накапливает двуединый опыт — и собственно лингвистический, зависящий от усваиваемого языка, и собственно перцептивный, зависящий от свойств самих реальных вещей. Перцептивно-языковая связь является одновременно и прямой, и обратной, т. е. оба опыта взаимоподкрепляют друг друга.

Несмотря на имеющиеся различия сенсорного восприятия, в разных этнокультурах (скажем, упомянутый уже хлеб как мучное изделие — делается в разных странах из разных злаков, неодинаковы и сорта муки, и рецептура приготовления теста, и технология его выпечки, и вкусовые его качества, но от этого он не перестаёт быть хлебом) — перцептивный опыт всех людей единообразен вследствие однотипности анатомо-физиологических характеристик их анализаторных систем. Любой разумный человек воспринимает движения, объём, форму, количество и качество вещей, доверяя показаниям собственных органов чувств. Предметные отношения инвариантны и однозначны, как бы они ни назывались в том или ином языке. Очевидное понятно человеку безотносительно к его языку. Попадись ему российский хлеб, он наверняка не перепутает буханку с ломтем или крошкой хлеба, не примет пшеничный калач за ржаную лепёшку, поймёт разницу между настоящей съедобной коврижкой и бутафорской, не зная этих русскоязычных названий.

Хотя человек не может ни мыслить без языка, ни понимать язык без понимания вещей, интеллект и язык, сопрягаясь друг с другом, образуют в мозгу два относительно автономных функциональных блока, обладающих

191

Этюд шестой

каждый своими элементами и своей памятью. Их психологическое несовпадение проявляется уже в самом раннем онтогенезе. По данным детской патопсихологии, непонимание в интеллекте (олигофрения) и непонимание в языке (алалия) — разные области непонимания. И прогноз в обоих случаях тоже разный: в первом — неблагоприятный, во втором — благоприятный.

Интеллектуальное непонимание касается ориентировки в мире вещей, языковое — в мире слов. Поскольку язык вторичен по отношению к мышлению, постольку первое непонимание по своим последствиям для общего психического развития ребёнка несравненно тяжелее второго. В случае отсутствия речи к положенному сроку при своевременной квалифицированной помощи тормоз с мышления устраняется и развитие речи, а вместе с ней и развитие мышления выравнивается, «догоняя» хронологический возраст. То есть алалия принципиально обратима, и данный диагноз со временем может быть снят. В случае же врождённой умственной отсталости, характеризующейсятотальнымнедоразвитиемвсехвысшихпсихических функций, этого не произойдёт, потому что радикальных средств для усиления умственных возможностей нет. То есть олигофрения необратима и интеллект такого ребёнка будет заметно ограничен, по сравнению со сверстниками во все последующие годы.

Несовпадение этих областей непонимания даёт себя знать и в зрелом возрасте. Не очень броское подчас в норме, особенно в бытовой обстановке, оно ярко манифестируется в патологии и, прежде всего, при сопоставлении таких мозговых заболеваний, как потеря речи (афазия) и приобретенное слабоумие (деменция). Афазики, лишившись способности говорить, тем не менее, не утрачивают способности понимать происходящее вокруг. Пытаясь компенсировать затруднения в пользовании языком, они охотно прибегают к мимике и пантомимике, чтобы показать, что знают встречающиеся им предметы, знают, для чего они предназначены, что и как ими делают. Знают, но назвать эти предметы, сказать, что им известно о них — не могут. То есть при афазии разрушается механизм словесного обозначения вещей при сохранности понятий о самих вещах. Именно это отличает афазию от деменции, при которой

192

Внутренняя речь...

утрачиваются имевшиеся ранее понятия о вещах и резко падает способность к суждению, что выражается в нарастающем содержательном оскудении речи (олигофразия). Если для речи афазиков типичны «осколки» слов, то для речи дементных больных — «мусор» мыслей. Афазик осознает свою речевую беспомощность, она его угнетает, и он часто бывает в подавленном состоянии, приходя порой

вотчаянье, тогда как дементный больной, напротив, явно переоценивает свои возможности и крайне несамокритичен. Первый становится неразговорчивым, второй же — чрезмерно говорливым. (Не случайно афазия, в отличие от деменции, не входит в разряд психических расстройств).

Опыт набирается не только через интеллектуальное усвоение фактов действительности, но и через их переживание, сопутствующее всему, чем в тот или иной момент занимается человек. Без чувственного реагирования познание действительности невозможно. В нашей жизни нет фактов, абсолютно свободных от личностной интерпретации при столкновении с ними. (Даже два закадычных друга, став очевидцами одного и того же события, могут отреагировать на него совершенно по-разному.) Личность по определению не может быть психологически безликой.

Мозг каждого конкретного человека, достигшего достаточного уровня интеллектуальной зрелости, содержит

всебе огромное количество информации, суть которой жизненный опыт, накопленный за все прожитые годы. Хранилищем этого опыта служит долговременная память. Не локализованная в каком-то отдельном участке головного мозга, она рассеяна по всему мозгу. Будучи целостным психологическим образованием, память складывается из множества отдельных и разных памятей: зрительной, слуховой, обонятельной, двигательной, осязательной, эмоциональной и, конечно же, языковой. В памяти прочно запечатлевается и оставляет глубокие следы (энграммы) все, что задевает нас за живое, причём, что-то врезается и оседает в ней исподволь, и так же исподволь всплывает. В каждый момент бытия мы создаём лишь часть нашего опыта. Поэтому человек запоминает намного больше, чем ему кажется. Однажды полученные впечатления могли находиться вне фокуса внимания, тем не менее, они не стираются из памяти бесследно.

193

Этюд шестой

Многообразие проявлений памяти чрезвычайно велико: память на лица, на места, на сооружения, на цветы, на интенсивность света, на имена, фамилии и клички, на числа и даты, на голоса, на ритмы, на музыкальные мелодии, на вкусовые ощущения, на запахи, на боль, на прикосновения, на сезонно-погодные явления, на фасоны одежды, на домашнюю утварь, на процедуры — всего не перечислить. Наверное, самым точным определением человеческой памяти будет эпизодическая, или память пережитого. То есть — память на все события, прямым участником или свидетелем которых доводилось бывать человеку. Естественной основой многообразного единства памяти служат рецепторные поля в головном мозге, соединённые при рождении анатомически, а затем, в ходе жизненной практики соединяющиеся друг с другом и функционально.

Жизненный опыт представляет собой неизмеримо больший объём информации, чем тот, который можно выразить словами. «Мне кажется, что истину я знаю и только для неё не знаю слов» — досадуя на себя, призналась как-то талантливая русская поэтесса Зинаида Гиппиус. В любой исторический период вещей действительности больше, чем слов, и круг житейских знаний гораздо шире круга знаний языковых. Есть вещи, для которых еще нет названия в том или ином языке. (К примеру, в советском лексиконе никогда не было слова «популизм», его не найти ни в одном толковом словаре русского языка, выпущенном в СССР. Но сам-то популизм был и влиял на нас, да ещё как! Неспроста, когда это нерусское слово пришло к нам от «них» и мы узнали, что оно обозначает, оно сразу же стало у нас общеупотребительным.) Не передаваемый в том виде, в каком он нажит, средствами ни одного языка, опыт выразим в речи на любом языке. Это противоречие, которое, на первый взгляд, может показаться неразрешимым, на самом деле вполне разрешимо, если вспомнить, что язык по самой природе своей двусторонний: материальный и одновременно же идеальный, каковыми и породила его человеческая коммуникация. Он материален в сенсомоторном воплощении и идеален в сознании.

У каждого человека, будь он монолингв, биглот или полиглот, есть две речи как органические составляющие разумности: речь внешняя (экзофазия) и речь внутренняя

194

Внутренняя речь...

(эндофазия). Обе речи не исчерпываются заключенным в них языком, а содержат немало экстралингвистических компонентов; обе с самого своего становления в онтогенезе напрямую обращены к мышлению и работают на него; обе равно необходимы ему для адекватной ориентировки в окружающей действительности; наконец, обе наделяют человеческое мышление способностью не только отражать действительность, но и самому отражаться действительностью в деяниях человека.

Взаимообуславливающие друг друга и никогда одна без другой не возникающие, они делят между собой оборотные стороны языка. Его «телесность», т. е. знаковость, уходит своими корнями во внешнюю речь, его «бестелесность». то есть значения — во внутреннюю речь. Роль обеих в мышлении и в психике в целом — различна.

Внешняя речь, предназначенная для других и используемая при общении с ними, — это открытое поведение, наблюдаемое со стороны. Нацеленная на других, она всегда сообщается, всегда адресуется вовне и предполагает непосредственное её восприятие другими, чтобы быть понятой. Внутренняя же речь, предназначенная для себя и используемая для обработки и поиска информации, — это закрытое поведение, протекающее интроспективно и не рассчитанное на посторонних. Прямого доступа другим к ней нет. Не выносимая в сферу общения, она не преследует коммуникативной цели, не предполагает обязательного своего оглашения, она, как говорят психологи, аутодентична. Причём, в противоположность внешней речи, внутренняя речь даёт себя знать и в период общения, и в период уединения, когда нет актуальной необходимости заботиться о достижении понимания другими. В одиночестве, не переставая и думать, и чувствовать, и что-то делать, человек, тем не менее, ведёт себя иначе, чем на людях. Всегда есть психологическая реакция на появление других и текущее поведение модифицируется. (Наверняка, каждый из нас и не единожды испытал на себе, что в присутствии посторонних, особенно когда их собирается много, вдруг помимо воли разлаживается то, что так здорово получалось в тиши своей квартиры, когда ни одна живая душа тебя не видит и не слышит.) Независимо от того, перейдёт ли в дальнейшем внутренняя речь во внешнюю

195

Этюд шестой

или нет, в любом случае, покамест она «сидит» в голове своего хозяина, он является и адресантом, и адресатом, и ее отправителем и ее получателем: «я — я». Отсюда — внутренняя речь существенно отличается от внешней речи.

Отнюдь не все составляющие человеческого поведения являются подлинно творческими, да и само оно далеко не всегда таковое. Немало в нём стереотипных компонентов, автоматизмов, приобретённых в результате предварительной индивидуальной выучки. Речевая продуктивность и возможна благодаря тому, что опирается на ранее выработанную и прочно закрепившуюся репродуктивность. В какие-то моменты последняя доминирует в текущем поведении. Уча, например, стихотворение, которое вскоре предстоит рассказать вслух, мы повторяем «про себя» читаемые строки; или, слушая в чьём-то исполнении хорошо знакомое нам произведение, скажем романс или художественный отрывок, мы машинально воспроизводим «про себя» звучащий вовне текст; или записывая что-то под диктовку, проговариваем «про себя» то, что пишем. Во всех такого рода случаях бесспорно, имеет место быть речь. Однако это та же внешняя по структуре речь, только лишь без фонации. Подобный обеззвученный дубляж внешней речи, или «внешняя речь минус звук», не есть внутренняя речь, как её трактовали приверженцы ортодоксального бихевиоризма. Ибо здесь нет никакого программирования текста, нет поиска языковых средств для его построения, всё задано заранее. Весь текст уже готов. Значит, не требуется никакой догадки, никакой смекалки, а это является главным критерием творческого подхода, тут не требуется.

А вот пример совершенно иного рода, хотя в нём тоже не обошлось без репродуктивности. В 20-е гг. прошлого столетия на многих языках мира вышел роман Корнелиуса Крока «Зелёные яблоки». История его создания вкратце такова. Будущий автор, томясь в долгом тюремном заключении, был лишён возможности что-либо читать. Наконец сжалившиеся над ним надзиратели подбросили ему в камеру кипу потрёпанных макулатурных книг, без начала и конца. Вырывая страницы из разных детективов, он компоновал их в порядке развёртывания придуманного им самим сюжета и таким способом «смонтировал» собственное

196

Внутренняя речь...

оригинальное сочинение, ставшее бестселлером тех лет. Тут уж сполна поработала внутренняя речь, поскольку налицо сообразительность — верный признак речетворчества.

Внутреннюю речь как особый механизм головного мозга, не совпадающий ни с мышлением, ни с внешней речью, следует рассматривать в проблемной ситуации, когда перед человеком встаёт задача, прежде не попадавшаяся ему

ине имеющая готового решения. Задача, справиться с которой человек должен самолично, по собственному усмотрению, мобилизовав собственный ум, собственные чувства и собственную волю, полагаясь всецело только на себя

ине перекладывая ответственности за её решение на другого (мол, я-то тут причём, это он велел мне так сделать, на детском языке это означает ябедничать — ай-яй-яй, как не хорошо, а на языке взрослых поступать безответственно). То есть внутренняя речь даёт себя знать при необходимости выбора, которого за тебя никто не сделает. Поэтому она имеет и качественно иную, чем внешняя речь, форму и иначе, чем та, строится.

Во внутренней речи происходит радикальное переструктурирование внешней речи, из которой она формируется. Всякая надобность в артикулировании, без чего внешняя речь физически неосуществима, во внутренней речи отпадает. Она свободно обходится без активности периферического конца речедвигательного анализатора, ей не требуются исполнительные органы и обратная афферентация от них. Ибо, перенесенные из внешней речи во внутреннюю, слова «сбрасывают» с себя своё телесное покрывало и предстают в «наготе», обнажая свою сущность, то бишь значения. Иначе говоря, во внутренней речи нет никаких слов в их обычной звуковой или буквенной оболочке. Здесь они из материальных динамических сигналов преобразуются в идеальные статические знаки, эквивалентные содержанию заключенной в них сенсорной информации. Самое характерное для внутренней речи не её беззвучность, не фрагментарность, даже не предельная редуцированность, а бессловность. Именно бессловность составляет главную специфику внутренней речи. (Отсутствием скрытого проговаривания во внутренней речи объясняется, в частности, тот установленный факт, что

197

Этюд шестой

у взрослых заикающихся с крайне тяжёлой выраженностью этого недуга во внешней речи, подчас полнейшей её несостоятельностью, внутренняя речь протекает нормально: судорожным речевым затруднениям «нечего делать» там, где нет речедвигательной активности. Кстати, то, что заикающиеся из-за спазмов в горле не в состоянии произнести вслух, они могут тут же изложить письменно.)

Будучи генетически производной от внешней речи, внутренняя речь, сформировавшись, функционирует уже в автономном режиме, не нуждаясь более в натуральном языке, обязательном для внешней речи и регламентирующем её производство. Убирая всю избыточность последней как неэкономную, ненужную помеху для оперативности мышления, она становится психологически самостоятельным механизмом человеческого поведения, не зависящим более от дееспособности внешней речи. (Это подтверждается многочисленными наблюдениями медицинского персонала военных госпиталей; при постконтузиционной глухоте у солдат пропадает внешняя речь, а внутренняя речь остаётся сохранной.)

У внутренней речи собственная система рабочих единиц, отличных и от единиц мышления (понятий), и единиц внешней речи (слов). Это — образ вещей как объектов познания действительности, вытесняющий собою все национальные особенности лексики и грамматики, поскольку образ не формулируется, он лишь мыслится и воображается. Живой, наглядной иллюстрацией образной природы внутренней речи служит такая интеллектуальная деятельность, как игра в шахматы. Обдумывая стратегию ведения «боя», выбирая нужную тактику нанесения «удара» противнику, шахматисты мысленно представляют себе не названия шахматных фигур и их ходов, которые в разных языках разные, а сами шахматы и их возможные комбинации. На международных шахматных турнирах порой складывается, казалось бы, лингвистически безвыходная ситуация: и соперники не знают языка друг друга, и арбитр не владеет языком ни того, ни другого, и многие из болельщиков, наблюдающие за игрой по экрану телевизора, не говорят ни на языке игроков, ни на языке судьи, — тем не менее, всё прекрасно понимают происходящее. Как известно, наиболее опытные шахматисты способны играть вооб-

198

Внутренняя речь...

ще «вслепую», не видя перед собой шахматной доски, не притрагиваясь к шахматам руками, а переставляя их в уме.

Миропорядок нельзя уяснить с помощью одного какогонибудь органа чувств, так как нет таких вещей действительности, которые обладали бы лишь одним единственным свойством и признаком. У любой вещи их множество, а пропускная способность любого анализатора ограничена. Каждый из них биологически приспособлен для поглощения определённой энергии и восприимчив только

к«своим» физическим раздражителям: ухо — к звукам, глаз — к цвету, нос — к запахам и т.д. Разные органы чувств как входные устройства — это разные способы получения одного вида информации о внешней среде, т.е. чисто перцептивный опыт мономодален и даёт неполную картину вещей. Но все проводниковые пути сходятся в мозгу. И разделённая периферическими концами анализаторов информация по всем сенсорным каналам стекается в мозг, работающий как один огромный многоканальный анализатор-синтезатор. В нём многочисленные сигналы разных модальностей, несущие разные информационные признаки (размер, окраска, фактура, консистенция, температура и пр.) объединяются и перерабатываются всеми корковыми представительствами анализаторной системы. За счёт межанализаторного взаимодействия обеспечивается замыкание связей между совокупностью отдельных признаков вещи и словесными знаками, относящимися

кданной вещи. Здесь, в центральном устройстве специфическая энергия трансформируется в нервную энергию. В результате складывается мультимодальная внутренняя панорама как разом поддающееся единому охвату целое. Это целое и есть образ. Он обладает совершенно новым, по сравнению с разрозненным набором его признаков, качеством.

Будучи функциональным «перекрестком» всех модальностей, образ есть максимум информации в минимуме элементов. В нём отождествляется то, что нельзя ни услышать, ни увидеть, ни пощупать, ни понюхать, но тем не менее реально и мыслимо, поскольку имеет имя.

Образ не сводим ни к языковым, ни к перцептивным знаниям, а является их интеграцией. В образе живо вос-

199

Этюд шестой

крешаются отголоски прошлых ощущений, восприятий, представлений, эмоций, настроений, влечений, превращаясь в текущее состояние психического бытия. В нём предельно абстрактное сливается с очень конкретным, скрещивается логика и интуиция, что-то осознаётся, что-то происходит в тайниках бессознательного, не попадая

вполе сознательного (напомним, бессознательное не есть психический вакуум). Поэтому со стороны невозможно проконтролировать процесс построения образа, познакомиться с механизмом его формирования и детально его проанализировать. Более того, этого не может сделать даже сам хозяин. С этой точки зрения самонаблюдения, на которые часто ссылаются психологи, — ненадёжный метод изучения внутренней речи.

Возникая в результате приобретения опыта жизни исключительно в социальной сфере с её вездесущим языком, образ есть сугубо человеческое образование (ощущения, или чисто перцептивный безъязыковой опыт, который есть и у животных, — безобразный). Это — очная ставка человека со своим собственным мировосприятием и миропониманием, это видение действительности изнутри себя, её интерпретация, необходимая для адекватной ориентации в окружающем мире, это способ мышления каждого разумного «Я» со всем тем, что ему отпущено природой и дано воспитанием, т. е. «Я» как индивида, как личности и как индивидуальности в одном лице.

Относясь всецело к личной области человеческого бытия, образ сам по себе не выносим вовне в том виде, в каком он представляется самому человеку. От начала до конца субъективный, он в принципе исключает объективизацию. Мой душевный надлом — мой и только мой, ничей более. И пока он во мне, пока угнетает меня и не даёт покоя мне, никто, кроме меня, испытать на себе переживаемое мною не может. Его нельзя ни отобрать, ни передать из рук

вруки, как разменную монету. Нельзя влезть в чужое тело, вчувствоваться в чужое нутро, вжиться в чужую жизнь.

Однако … всё время держать накопившиеся жизненные впечатления взаперти, не давая им никакого выхода наружу, — тоже невозможно. Жить среди людей, быть связанным с ними многочисленнейшими узами, разделять с ними общую участь, подвергаясь влиянию всех благо-

200