Механизмы коммуникативной речи. Учебное пособие

Внутренняя речь...

скольку даёт себя знать только в момент речевого общения и не напоминает о себе вне его. Ведущим патопсихологическим симптомом заикания у взрослых является логофобия, или страх речи. Порождённая особо горьким прежним коммуникативным опытом и трудно поддающаяся излечению, она переживается заикающимися одинаково, независимо от специфики языка, на каком говорят. Степень выраженного данного переживания, безусловно, индивидуальна, но без «национального лица».

Есть фундаментальные человеческие эмоции, которые, однажды возникнув, имеют тенденцию к самоподкреплению и перерастают в чувства: радость, горе, гнев, ярость, удивление, отвращение, страх. Вызывая в организме определённые физиологические сдвиги (сосудистые, эндокринные, вегетативные реакции), они единообразно проявляются у всех людей: расширение зрачков, ускорение сердечного ритма, холодная испарина, прилив крови, «гусиная» кожа, сухость в горле, сбои в дыхании и т.п. (и если на похоронах японские женщины ни за что не будут голосить, как, например, русские женщины, а неизменно улыбаются, — это ни в коей мере не значит, что у них в этот скорбный момент совсем другие чувства, чем у нас. Это говорит лишь о нашем незнании их традиционного траурного этикета, обязывающего именно так держать себя на людях родственников умершего, дабы испытываемое или страдание не было обременительно для посторонних. Подобное несчастье для японской семьи такое же горе, как для любой семьи в любой стране).

Важнейшим источником изучения эмоциональных состояний человека исстари служит его лицо. У слепорождённых людей набор физиономических реакций заметно беднее, чем у зрячих, поскольку они лишены возможности подражать мимике окружающих. Но (!) и у них при перечисленных эмоциях лицо принимает такое же выражение, как у зрячих, и национальные особенности языков, на которых говорят лишённые зрения люди, тут совершенно ни причём.

То, что большинство эмоций присуще всем людям безотносительно к их языковой принадлежности, не случайность, а закономерность. Ибо мозговые центры эмоций залегают в глубинных подкорковых образованиях, пре-

181

Этюд шестой

жде, всего в ретикулярной формации, расположенной внутри моста и ствола мозга. Что же касается коркового представительства эмоций, то ими заведует правое полушарие, чей функциональный «язык» по своему эволюционному возрасту гораздо старше новообразованного левополушарного с его «привязкой» к историческому языку. Потому-то не знает национальных границ искусство пантомимы. Ещё

вДревнем Риме мимы использовались как переводчики- «полиглоты» при общении с иноземными визитерами.

Таким образом, в чувствах людей, как и в мышлении, много общего и много необщего. А как называются чувства

втом или ином языке, не так уж важно. Тем более, что не всегда-то их можно формализовать, т. е. дать им точное наименование. Человек судит о чувствах другого человека не только и даже не столько по словам, сколько по наличному состоянию, по его телесной экспрессии. Ошибиться же в чувствах другого можно и с чужеязычными и со своеязычными…

Разумность, наконец, — это не только мышление и чувства, это ещё и воля. (Заметим в скобках, когда человек лишается разума, когда случается сумасшествие или умопомешательство, у него страдают и мысли, и чувства и воля.) Общественный образ жизни пронизан волеизъявлениями. Человек сталкивается с нескончаемой вереницей проблем, требующих принятия решений. Как себя повести, как поступить? — это критический момент всех целенаправленных действий.

Действуй человек по указанию языка и играй лингвистическая «особость» решающую роль в характере его поступков, народу, говорящему на одном языке, были бы чужды поступки, характерные для представителей народа, говорящего на другом языке. В том, что это совсем не так, легко убедиться, обратившись к самому коллективному источнику людской наблюдательности — фольклору, соавторами которого являются целые народы. Если без предвзятости и предубеждения сравнить его самые разноязычные образцы, то просто нельзя не заметить, что они по содержанию поразительно созвучны. Взять хотя бы одни лишь пословицы и поговорки, не говоря уж о народных сказках с их странствующими по всему свету сюжетами и героями. Сей неофициальный, неполитизированный свод

182

Внутренняя речь...

морально-этических норм человеческого общежития показывает, что психологические механизмы, лежащие в основе поведения людей одни и те же: всё то возвышенное и всё то низменное, что встречается среди одного народа, не обходит стороной другие народы. Персонифицированная разноязычная документация — личные письма, дневники, записные книжки, не предназначавшиеся для огласки и опубликованные только после смерти их авторов, — также убеждает в том, что сколь бы по-разному ни складывались судьбы людей, очень многое в их мыслях, чувствах и поступках перекликается.

Выбор, который постоянно приходиться делать людям, касается, в первую очередь, коммуникативных актов. Ибо без них не обойтись никому, ни в какой сфере социального бытия, ни в одном виде человеческой деятельности. Любой диалог, по какому бы поводу он ни произошёл, при каких бы обстоятельствах ни состоялся, на каком бы языке, с переводчиком или без него ни вёлся, каков бы ни был численный состав с обеих встретившихся сторон, — это всякий раз обоюдоактивное взаимодействие контактёров, имеющее своим последствием изменение текущей деятельности, частью которой оба являются. Значит оба сопричастны к этому изменению, оба в ответе за произошедшее. Ответственность за сделанный выбор лежит на человеке, но отнюдь не на языке, хотя общаются люди друг с другом исключительно с помощью языка.

Язык сам по себе ни хороший, ни плохой: ни талантливый, ни бесталанный, ни миролюбивый, ни агрессивный, ни правдивый, ни лживый, ни работящий, ни ленивый, ни жестокосердный, ни милосердный, ни великодушный, ни мстительный, ни святой, ни грешный, ни храбрый, ни трусливый, ни благородный, ни подлый. Таковы люди, им пользующиеся. Язык отдаёт себя в распоряжение всем своим носителям, включая тех, кто проживает далеко за пределами его «легитимного» функционирования. Он безотказно и беспристрастно обслуживает их как в злодеяниях, так и в добродеяниях. В языке имеются обозначения для тех вещей, которые есть в окружающей действительности. А действительность открывает свои объективные свойства средствами любого языка. Так что с любым языком в голове можно быть и порядочным человеком, и от-

183

Этюд шестой

петым негодяем. С любым языком в голове можно совершать разные — преразные поступки, по отношению к характеру которых язык неподсуден, у него презумпция невиновности. Ибо поведение людей разыгрывается на социальной почве. Ей и принадлежит первое слово во всех межчеловеческих корпоратизмах и антогонизмах. Утверждать, что характер того или иного языка определяет собою характер поведения этноса говорящих на нём, — значит выдавать следствие за причину.

Различия языков и влияние этих различий на мышление и — шире — на разумность непомерно и неоправданно преувеличиваются, а подчас и искусственно раздуваются. В пользу этого свидетельствует тот факт, что точное количество языков, на которых говорит народонаселение мира, установить невозможно ввиду условности разграничений между разными языками и стойкой тенденции в их развитии к непрестанному заимствованию друг у друга и лексических единиц и грамматических форм — к такому заключению пришли специалисты в области сравнительного языкознания.

Все ныне существующие языки, как и их создатели номерном колене, коих по приблизительным подсчётам, сменилось на Земле 16 тыс. поколений, находятся в родстве друг с другом. Все языки представляют собой структурно организованную классификацию человеческого опыта; в основу построения всех языков положен один и тот же принцип — многоуровневая иерархия; перед всеми языками стоит одна и та же задача — однозначно отображать действительность; у всех языков одна и та же установка — служить целям общения людей. В свете научных представлений наших дней качественных различий в правилах языков нет. Это положение глубоко обосновано и блестяще показано в теории генеративных, или порождающих, или трансформационных грамматик, разработанной одним из крупнейших мировых авторитетов современной лингвистики американского учёного Аврама Ноама Хомского. Так что вопрос о национальных особенностях языков второстепенен в проблеме человеческого языка и человеческого поведения как таковых. (И это касается всех без исключения культурологических слагаемых цивилизации. Например, у каждого народа, помимо многого прочего, есть

184

Внутренняя речь...

своя национальная кухня и свои национальные танцы, связанные изначально с особенностями природноклиматических условий жизни в той или иной местности. Не подлежит никакому сомнению, что они отличаются друг от друга. Но нет чьих-то по национальности, особых и лучших, чем у остальных, законов гастроэнторологии или локомации, придуманных специально для «своей» пищеварительной системы и «своего» опорно-двигательного аппарата. Ведь люди и ели, и пили, и передвигались с момента их появления на Земле, когда не было никакого языка, а было лишь естественное, звероподобное стремление к выживанию. Выведенные после изобретения языка и благодаря языку, и тот и тот законы едины для всех людей. Между прочим, многие полюбившиеся нам блюда, напитки и танцы, которые мы считаем своими, на самом-то деле некогда мигрировали в наши края вместе с их названиями из чуждых земель, в частности, бульон, суп, винегрет, котлеты, картофельное пюре, чай, кофе, танго, вальс. Вообще, в словарном составе любого современного языка, наряду с исконно родными словами и словосочетаниями, немало неродных, но давнымдавно прижившихся в нём и продолжающих приживаться, как это происходит сейчас в русском языке: валюта, квота, вице-мэр, пицца, инфляция, камуфляж, приватизация, каратэ, гран-при, префектура, инвестиции, путана, лоббирование, спонсоры, мониторинг, шоу-бизнес, стагнация, джиуджитсу, диск-жокей, ноу-хау и т.д. Исторический процесс смешения языков носит глобальный характер.)

Итак, в речи на любом языке всегда находят отражение 3 «кита», на которых зиждится человеческая разумность: мысли, чувства и воля. При этом «выплывают» они из мозга не по отдельности, один за другим, будто бы сперва человек кое о чём подумал, потом как-то почувствовал, затем кое-что решил и только уже после того, как проделал все эти процедуры, сообщает их другому человеку (тогда незачем и обращаться к кому то), нет. Речь как поведенческий акт, в котором человек участвует всем своим естеством, не сводима ни к первому, ни ко второму, ни к третьему. Ум, чувство и воля заявляют о себе все вместе и все разом как интеграция и того, и того, и того. Это психологическое триединство и прорывается в наименьшую коммуникативную единицу речи — в высказывание…

185

Этюд шестой

А теперь вернёмся к началу наших рассуждений о взаимоотношениях между мышлением и речью и поставим вопрос иначе. Поведать о своём отношении к действительности другому себе подобному, равно как и узнать об отношении другого к ней, человек может только с помощью другого языка. Но если в мышлении никаких лингвистических знаков нет, если в нём есть лишь суждения, то как же они превращаются в высказывание? За счёт какого психологического механизма абстрактные понятия становятся конкретными словами? Из какой кладовой головного мозга берутся мотивация и смысл, присутствующие в речи, но отсутствующие в языке?

Мышление как отражательная способность человеческой психики не есть нечто сверхъестественное, взявшегося

вмозгу из ниоткуда и невесть как. Оно вполне посюсторонне, земное. К тому же оно не только абстрактно-логическое, а и наглядно-чувственное, так сказать, бимодальное. Своё содержание мышление черпает из действительности, существующей вне мозга, независимо от мозга и раньше, чем

вмозгу появятся мысли о ней. В этом — объективная реальность действительности, в которой человек ведёт своё физическое бытие и от которой отталкивается его мышление. Другими словами, вещные связи окружающей среды первичны по отношению к связям, возникающим в мозгу. И для того, чтобы мыслить, надо сначала взаимодействовать со средой.

Телесное устройство человека таково, что единственный способ непосредственного соприкосновения с действительностью — это естественные входы в человеческий мозг, или органы чувств, а единственный способ отреагировать на воздействие действительности — это естественный выход из мозга, или движения. Таким образом, у истоков мышления неотвратимо стоит сенсорика, имеющая свои представительства в коре головного мозга. И каким отвлечённым не было мышление, оно берёт начало с эмпирических данных как генетической предпосылки мысли. Обобщения показаний анализаторов — предшественники словесных обобщений.

Неразлучная спутница мышления, работающая с ним «рука об руку», сенсорика на протяжении всей жизни человека помогает мышлению адекватно ориентироваться в

186

Внутренняя речь...

действительности. А ориентироваться приходится всегда. Мир полон всевозможных предметов, движений, звуков, красок, шорохов, запахов. И человеческий мозг постоянно нуждается в притоке раздражителей извне, иначе он не сможет полноценно выполнять свою функцию. Он ищет

всвоём окружении сенсорное разнообразие. Сенсорный «голод», или острая нехватка живых впечатлений от воспринимаемых явлений пагубно сказывается на мышлении. Хорошо известно, что длительная изолированность от разнообразия (вынужденное скитание по безлюдным снегам или пустыням, затерянность в каменных «мешках») чреваты расстройством психики. В частности, можно впасть в прострацию.

Головной мозг не исполнительный — командный орган. Мышление регулирует связи, относящиеся не к какимнибудь отдельным органам и системам организма, а ко всему человеку в целом. Притом, такие связи, которые не наследуются с генами, а вырабатываются прижизненно, хотя потенция человеческого мозга образовывать эти связи заложена в филогенетической программе человека. Таким образом, мышление не может выдать ничего такого, что предварительно не попало бы в него из внешней и внутренней среды через органы чувств и не было бы им переработано. В процессе переработки происходит преобразование исходных данных в тот окончательный вид, в каком вся поступившая в мозг информация уходит в своё естественное хранилище — в память. Короче, абстрактное в человеческом мышлении появляется посредством наглядного. Реальность даётся нам, прежде всего, в ощущениях.

Самым нужным сенсорным материалом для человеческого мышления является речь окружающих людей.

Кровная заинтересованность мышления в непрестанном притоке речи диктуется тем, что речь как ключевой раздражитель из социальной среды представляет собой одновременно и природный, и общественно-исторический сигнал, несущий в себе язык. Вместе с языком проникает

вмышление и им перерабатывается сенсорика, поскольку язык дает каждой вещи действительности свое имя, тем самым выделяя её из других вещей, как бы очерчивая её границы. Любая, даже самая фантастическая вещь, к какой бы сенсорике она не относилась, может вычлениться и

187

Этюд шестой

стать замечаемой, только если имеет имя. Безымянная вещь не может отражаться в мышлении, мыслиться.

Упорядочивая картину мира с нескончаемым разнообразием вещей и громадой всевозможнейших связей, в которых вещи находятся друг с другом, язык позволяет мышлению разобраться в явлениях непрерывно текущей действительности, в которой никаких пограничных столбов между классами явлений ни в пространстве, ни во времени нет: где кончается запад и начинается восток или рассеивается тьма и брезжит рассвет?, когда проходят холода и наступает оттепель или увядает молодость и подкрадывается старость?, что приводит предметы в движение?, откуда берутся и куда деваются звезды, тучи, радуга, дети, товары, деньги; отчего бывают неурожаи, болезни, усталость, разочарование?, в чём отличие съедобных грибов от ядовитых, вредных привычек от полезных, приятелей от друзей?; из каких «кирпичиков» складываются семейный уют, фермерское хозяйство, служебная карьера, любовь?, каков рубикон, за которым бережливость переходит в скаредность, позволительное — в непристойное, проступок — в преступление, быль — в небылицу?; чем гордиться, а чего стыдиться?… Не зная ничего этого, человеку почеловечески не прожить!

Будучи главным проводником информации, речь с обнаруживающим себя в ней языком и «отсылает» мышление к действительности, обеспечивая понимание действительности, а в след за пониманием — ее преобразование сообразно человеческим потребностям.

В процессе общения, начинающегося с самого рождения, человек узнаёт из речи окружающих не только имена вещей как условные обозначения, а заодно с ними постепенно усваивает сущность самих вещей — поставщиков наглядного материала для мышления, То есть, овладевая словами, он приобретает понятия. Восприятие, или перцепция, — это по сути своей живая разведка, в которой задействованы все наличные органы чувств. Впервые узнав, например, что хлеб именуется «хлебом», человек сталкивается с ними не единожды и отнюдь не только в момент коммуникации, а и до и после неё. Более того, как правило, о существовании хлеба человек узнаёт и действует с ним намного раньше, чем сумеет выговорить его назва-

188

Внутренняя речь...

ние. Если же он знаком со словом «хлеб» лишь понаслышке, а сам никогда не имел дела с всамделишным хлебом — ни разу в глаза не видел его (чёрного, белого, серого, в форме пышного калача, продолговатого батона или плоской лепёшки, с подрумяненной или бледной, гладкой, пупырчатой или ребристой коркой); ни разу не держал его в руках, невольно ощущая его вес и размер, не отламывал от него горбушку, не выковыривал мякоть; не резал ножом, не жевал его (мягкого, чёрствого, «среднего», обсыпанного сверху какими-либо ароматическими веществами или без них, недопечённого, подгорелого, пресного, солоноватого или подслащенного) изведав его вкус и запах; не делал из него бутербродов с теми или иными пищевыми продуктами; не подогревал или не остужал его, не размачивал или не подсушивал, чтобы получить сухари; не получал удовольствия от аппетитности хлеба; если у него не сосало под ложечкой от голода при долгом отсутствии хлеба в желудке; если он не пытался раздобыть его вновь и, изголодавшись, с жадностью не набрасывался на него, — без этих естественных манипуляций с хлебом слово «хлеб» будет для человека пустозвучным. Пусть он много раз слышал это название, мало того, пусть даже сам научился выговаривать его. Восточная мудрость по этому поводу гласит: «Хоть сто раз скажи “халва”, сладко во рту не станет». То есть: чтобы в мышлении имелось данное понятие, надо сперва пройти путь от вещи, именуемой данным словом, к слову, обозначающему данную вещь.

Точно так же обстоит дело с любой-прелюбой вещью. Наделённая одним и тем же именем, она многократно являет себя человеку, в разное время, в разных расположениях в пространстве, в разных, подчас необычных ракурсах (например, в перевёрнутом виде) в разных состояниях, в разных сочетаниях с другими вещами. И всякий раз человек получает от неё новые впечатления, всякий раз при столкновении с данной вещью он ощущает на себе её свойства, признаки, качества, её многочисленные и многосторонние зависимости от остальных вещей, прежде чем у него сложится понятие об этой вещи. В общем, любое понятие уходит своими корнями в мир реальных вещей, какой бы опосредованной и многоступенчатой не была эта связь.

189

Этюд шестой

Так как понятие о вещи и её название не одно и то же, жизненная практика вынуждает человека проверять их соответствие друг другу. Любое название априори условно, безусловна вещь, которой оно дано. Не вещь подстраивается под слово, а слово — под вещь. Поэтому то, что говорят люди, и то, о чём именно они говорят, может совпадать,

аможет и не совпадать. Ни для кого не секрет, что порой самые отвратительные вещи преподносятся самыми красивыми словами. Слова, не подтверждённые вещами, чьими именами они являются, идущие с ними вразрез, опровергают приписываемое им значение и тем самым обесценивается. Рано или поздно появляется сомнение в правдивости этих слов. То самое сомнение, которое, как провидчески подметил древнегреческий философ Аристотель, есть начало мудрости. Лишь глупец не ведает сомнений.

Разница между номиналиями, т. е. фактически не являющимися тем, чем называются, и реалиями осознается в любой разговорной среде. Когда, например, читает другим проповеди о честности и выдает себя за честного тот, чьё поведение на поверку-то оказывается нечестным, значение слова «честность» в устах этого «правдолюбца» переходит в свою противоположность — ложь, обман. Ибо честность быть одновременно и собою, и не собою. Одно из двух: либо слова не те, либо дела не те. Подмена дел словами расшатывает веру словам (не слепую веру, а разумную, основанную на знании). Кредит доверия не беспределен и не бессрочен. И если ложь, «упакованная» во фразеологию правды, повторяется уже в который раз, вера окончательно рушится, и её место занимает неверие. Избежать же веры или неверия, — значит, перестать вообще думать. Достойно доверия лишь единство слова и дела (кстати, отзываясь с уважением о ком-то как о человеке слова, мы имеем в виду, что он человек дела, не бросающий слов на ветер,

авсегда отвечающий за свои слова, выполняющий свои обещания. Ну, а кто только и занимается тем, что без конца разглагольствует, заслуживает совсем другой оценки и должен называться совсем по-другому: демагог, краснобай, болтун, пустомеля или — уж извините за вульгарность — трепло худое.

Познание мира в конечном итоге не словесное, а действенное. Достоверность действительности открывается

190