Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

падения окружавших страну с юга и с востока языческих народов как сознательные защитники веры и оправдывали свои собственные завоевания новых земель священной обязанностью распространять христианскую веру.

Главным пунктом в утверждениях автора созданной в середине, самое позднее – в конце XI века, повести о деяниях предков было провозглашение итогов приверженности христианству, а также стремление подогнать происхождение венгров к генеалогии человечества, по- черпнутой из Ветхого Завета. Согласно этому венгры вели свое происхождение от Иафета, а их роль в этом мире заключалась в том, чтобы служить орудием наказания, мечом карающим в руце Господней1 . Святой Ласло, учредивший епископство в Загребе, а затем завоевавший всю Хорватию, считал свои одержанные над язычниками победы заслугой «молитв святых отцов»2 . А посвященная его жизни и деяниям легенда представляет его как человека, который «положил, что пойдет в Иерусалим, чтобы бороться с врагами Святого Креста, проливая кровь свою там, где пролилась кровь Господа нашего Иисуса Христа за спасение наше»3. Поскольку папа Урбан II объявил первый крестовый поход как раз в год смерти святого Ласло, в 1095 году, легенда, судя по всему, не имеет под собой основы. А вот Бела III (1172–1196), который отвоевал у византийцев захваченные ими южные провинции своей страны, и в самом деле дал обет начать крестовый поход; а его сын Андраш II осуществил задумку отца, отправившись в 1217–1218 годах в поход в сопровождении блестящей свиты из светских и духовных лиц. Источ- ники особо подчеркивают, что венгры не убивали своих врагов-язычни- ков, а старались обратить их в истинную веру и даже селили в своей стране небольшими группами тех, кто к ним просился. Например, по свидетельству одной из более поздних хроник, король Ласло после победы над половцами-куманами воскликнул, обращаясь к своим воинам: «Не станем убивать этих людей, а возьмем их в плен, и если они примут христианство, пусть остаются в живых»4 .

Наряду с распространением христианства, которое в большинстве случаев соединялось с завоеванием новых территорий, в середине XIII века, во времена прихода монголо-татар, в источниках появился новый топос в размышлениях-рефлексиях о себе самих: венгры как оборонительный щит христианства. Спустя десять лет после нашествия

281

Иãнац Ромшич

1241 года монголо-татары предложили Беле IV заключить союз, и в случае принятия предложения пообещали поделиться с ним частью из будущей награбленной добычи. Однако Бела это предложение отверг, и в своем письме папе Иннокентию IV, написанном в 1250 году, более решительно и отчетливо сформулировал типичные черты средневекового представления венгров о самих себе: вера в единство христианской Европы и то, что защищать Венгерское королевство означает то же самое, что оберегать христианство, а посему остановить монголов – задача не только венгров, но и всей Европы. «И поелику Венгрию, – писал король, – татарская чума в обширных ее частях обратила в пустыню, и как ограда окружает овечий загон, так окружают ее неверные народы… против которых мы ныне обратили свои воинства… то, держав совет с верховными прелатами и знатнейшими вельможами нашей страны, усмотрели благо в том, чтобы бежать к наместнику Христову и братьям его, как к единственному и последнему прибежищу и защитнику в крайних тягостях христианства, чтобы по нашей вине для Вас и прочих христиан не воспоследовало то, чего мы столь опасаемся». «Если Венгрией и течением Дуная – продолжает далее письмо, – татары однажды овладеют, то для них открыты ворота и к другим придерживающимся католической веры странам, потому что, с одной стороны, здесь нет моря, преграждающего путь к христианам, а с другой стороны, здесь они могут разместить свои семьи и чудесное изобилие скота, которым владеют, лучше и сподручнее, чем где бы то ни было еще»5 .

Начиная с XIII века призвание венгерских королей служить защитниками христианства признавали и папы. Сначала в 1238 году папа Григорий IX назвал венгерского короля Белу IV «храбрым воином Христовым». Правители Венгрии с тех пор неоднократно появлялись в папских посланиях в качестве «хоругвеносцев» римско-католической церкви, а также в героической концепции принявших на себя благородную миссию athleta Christi (борцов Христа) защищать christiana religio (христианскую религию) и terra christiana (христианскую землю) от поганых (язычников)6 . Такими определениями пользовались среди прочих папа Иоанн XXII в 1356 году по отношению к королю Лайошу (Людовику) Великому и папа Бенедикт XIII в 1410 году по отношению к королю Жигмонду (Сигизмунду). Первый из них удостоился титула

282

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

«преследователя неверных и ревнителя христианской веры», а второй – «непобедимого воина и борца за истинную веру»7 .

Начиная с XIV века, когда турки появились у южных венгерских границ и военные стычки стали постоянным явлением, миссия венгерских королей и полководцев как защитников веры сделалась общеизвестной и уже превратилась в топос, повторяемый повсеместно. Эта оценка со временем перенеслась на всю страну в целом и жителей страны, и тем самым Венгрия, а также венгры возвысились до оборонительного щита или оборонительного бастиона христианства. «Рубежи Венгрии и Польши соседствуют с народами варваров, и во славу Господа, в защиту веры христианской эти две страны суть стена и щит веры». Эти слова можно прочесть, например, в вероучительной грамоте венгерского короля Уласло (Владислава) I от 1440 года. В своем труде «Хроника венгров» в 1488 году Янош Туроци писал: «Венгры если сражаются за свою родину, то защищают весь христианский мир». Понятно, что после триумфа под Нандорфехерваром (Белградом) в 1456 году гордость венгерских монашеских орденов и их непреложная вера в свое высокое предназначение еще больше окрепла.

«Мечом мы защищаем Христа», а также «мы сражаемся за заповеди Христовы и веру нашу христианскую», – так напутствовал своих воинов на битву Янош Хуняди под Ригомез¸ и под Варной. Наверное, он был первым венгром, который ясно видел и понимал суть и характер борьбы между турками и венграми не на жизнь, а на смерть. В одном из его писем можно прочесть: «Либо мы освободим Европу от жестокого владычества турецкого, либо примем смерть за Христа Господа нашего и обретем мученический венец». Его сын Матьяш попытался с помощью той же самой аргументации получить поддержку немецких выборных князей. «С самого детства, – вспоминал он, – мы стремились способствовать христианскому благу и тяжкими трудами, истекая потом и кровью, отдавая все силы, какие только могли, оберегали христианские государства от гибели и падения». «Венгрия наша, хотя еще во времена наших предков она была лишена утешения и оставлена на произвол судьбы, всегда была ярой защитницей и оплотом христианства». «Эта страна, – провозглашалось в решении, вынесенном в Ракоше в 1505 году, – есть щит и оплот христианства, которая, проливая потоками кровь свою, постоянно обороняет христианство».

283

Иãнац Ромшич

Проповедники XVI века писали о миссии и предназначении венгров

âтом же духе. «…Этот сильный народ, – можно прочитать, например,

âбеседе аббата францисканцев Ошвата (Освальда) Лашкаи, посвященной святому Иштвану, – чьими кровью и костьми покрылись горы и долы в разных странах, поставил Господь против Великого Турка, дабы благодаря их отваге и доблести святой мир христианский наслаждался столь желанным миром»8 .

Наряду с идеей тесной связи с христианством и нераздельного единства с Европой, которая в первые столетия после основания венгерского государства охватывала, разумеется, только отдельные части общества, в ХIII веке появился другой долго просуществовавший топос в восприятии венграми себя самих: миф о родстве гуннов и мадьяр и скифской боевой отваге. Предположение о том, что Алмош и его потомки ведут свой род от Аттилы, появилось уже в написанном в начале XIII века труде Анонима «Деяния венгров». У него же впервые встретилось утверждение, будто секеи – это группа, отделившаяся от гуннов, то есть они «народ короля Аттилы»9 . А гипотеза, что весь венгерский народ происходит от гуннов, и власть на их правителей – вождей и князей – была возложена племенным сообществом воинов, то есть «общим сходом», и на этом основании ее можно было и отобрать назад, впервые оформилась в законченном виде в написанной между 1282 и 1285 годами хронике Шимона Кезаи «Деяния венгров». Этот тезис может рассматриваться как впервые сформулированное выражение национального сознания благородного сословия, основывающегося на общности происхождения. И так же точно у Кезаи из завоевателяварвара Аттила превращается в не имеющего себе равных полководца, который «был в свои времена славнейшим из всех прочих королей на этой земле»10 .

Теория Кезаи могла распространяться прежде всего в кругах знати, что подтверждается и тем, что в упоминавшемся письме Белы IV от 1250 года Аттила еще именовался вовсе не славным предком, а воплощением врагов-язычников. А также тем, что первый значительный культ гуннской традиции сложился в годы правления короля Матьяша, тоже происходившего из родовитой знати. Один из послов Матьяша, направленных к папскому двору, в 1475 году характеризовал венгров как «весьма воинственных гуннов». А в своем труде за 1488 год, который

284

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

мы уже цитировали выше, Янош Туроци сравнивал Матьяша с Аттилой и, судя по его военным победам, провозвещал приход «блистательной древней эпохи гуннов»11 .

Êтеории гуннско-венгерского родства тесно примыкал и миф

îскифской боевой отваге. Согласно ему венгры, подобно гуннам, принадлежали к числу лучших в мире воинов, и даже больше – были просто созданы сражаться, завоевывать и повелевать. Это скифско-вен- герское самосознание, которое в большинстве случаев сопровождалось национальной гордыней и враждебностью к иноземцам, тоже в наиболее резкой и выпуклой форме впервые проявилось во времена Кезаи. Боевое искусство и храбрость венгерских воинов эпохи завоевательных набегов в его глазах не имели себе равных; согласно его хронике, даже битва под Аугсбургом в конце концов окончилась победой венгров12 . Эта вера укрепилась и распространилась в XV–XVI веках. Придворный историк короля Матьяша Антонио Бонфини называл своего патрона «скифским Марсом», а венгров вообще, воспринимаемых как часть «скифского племени», описывал как народ таких отчаянно-храбрых и бесстрашных воинов, что «в своей земле и в других землях привыкли неограниченно и самовластно править и повелевать, не терпели никакого гнета, а в битве их ничто не могло остановить»13 .

Скифская боевая отвага как характерное свойство и защита христианства как роль или миссия не противоречили друг другу. К уже цитировавшейся характеристике Бонфини сказал в добавление: «Ибо Господь потому и поселил упрямых последышей скифов среди христианского сообщества в этих самых окраинных землях, чтобы они прониклись единственно верным вероучением, а затем неуклонно защищали и обороняли истинную веру от всех неверных»14 . Вождь дворянской партии в эпоху королей из Ягеллонской династии Иштван Верб¸ци во введении к знаменитому «Трикнижию» 1514 года, которое является одним из наиболее пластичных документов, отразивших представление дворянского общества о себе самом и его историческую память, писал подобным же образом: «С самых первых основ вновь возникающих стран наша нация, всецело отдавшись одному лишь воинскому делу, пренебрегала всеми прочими науками и умениями. Отделившиеся или ведущие свое происхождение от скифских племен венгры тоже, покинув свою древнюю прародину, поселились здесь в Верхней Паннонии,

285

Иãнац Ромшич

простирающейся по ту и сю сторону Дуная, и, далеко раздвинув во все стороны пределы своей страны при вожде своем Аттиле, проникли со своим победоносным оружием до границ Германии, Италии и Испании. Наконец они по повелению явленного им, словно ниспосланный небесами светоч, короля Иштвана Святого, искоренившего их полную предрассудков и суеверий языческую веру, приняли католичество. И вслед за тем (да будет сказано без всякой зависти) не было такого народа или нации, что упорнее, прочнее и тверже стоял бы на страже христианства, обороняя и продвигая дальше христианское общее дело, нежели венгры; что (и это не упоминая того, что было раньше) без малого сто сорок лет подолгу и зачастую в кровопролитнейших битвах вел борьбу с наводящими ужас турками, то нападая, то обороняясь, к вящей славе своей противостоя всей обрушивающейся на него ярости неверных мусульман в многочисленных войнах без надежды на успех, и охранял и спасал прочий христианский мир, проливая кровь, отдавая жизни и принимая раны (дабы гнев врага не выплеснулся через едва не сокрушенные препоны), с отчаянною храбростью и выказывая природную силу, и так лучшие годы жизни провел с оружием в руках. Будто свыше не были им суждены и даны никакие торговля или обыденные ремесла, и дворянское достоинство было учреждено и предназначено для одного лишь воинского служения»15 .

В сознании своей принадлежности к христианству в XV веке появились первые большие трещины. Средневековый универсализм – в равной мере в городах-государствах Италии и при дворах монархов Западной Европы – начал сменяться служением интересам государства. В Венгрии Матьяш впервые в полной мере осознал, что эпоха крестовых походов прошла и что более приоритетным и первостепенным делом по сравнению с защитой и/или распространением христианства является utilitas regni, или польза для страны. А значит, при захвате части Австрии и завоевании Чехии он мог руководствоваться не столько собиранием сил для противостояния туркам, сколько намерением построить державу, способную потягаться с Габсбургами. «Венгрия, – пишет об этой переходной эпохе Домокош Кошари, – по-прежнему осознавала себя защитницей кафолического (всеобщего) христианского мира, но эту общехристианскую идею уже пронизывал некий оттенок национальной гордыни»16 .

286

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

Меж двух поганых

Поражение в битве при Мохаче (1526) и переход Буды в руки турок (1541) наложили печать на судьбу средневековой венгерской державы. Распад и раздельное существование на протяжении ста пятидесяти лет требовали объяснений. Мыслители XVI–XVII веков, у которых прежняя самоуверенность сменилась отчаянием и безнадежностью и в произведениях которых впервые появилось будто шагнувшее из кошмарного летаргического сна видение гибели нации, в первую очередь винили в произошедшем себя самих. В эту эпоху главной чертой, присущей нашей литературе, стало бичевание национальных промахов и критика общества, доходящая до самоистязания. Самый частый оборот, повторяющийся в проповеднической литературе эпохи, – это утверждение, что турки по сути «бич Бога Сущего и гнев Господень, обращенный на нас за наши злодеяния и преступления». «Мы не выдержали обета Господу, поэтому он отдал нас на поругание во власть поганым язычникам», – такое моральное объяснение нашел Гашпар Каройи (по-латыни Гаспар Кароли), автор и редактор первого полного перевода Библии на венгерский язык, в своем произведении «Две книги» (1563)17 .

Попытки разобраться в себе самих и поиск виновных пронизаны идеологической борьбой между реформацией и католицизмом, которая началась в Венгрии как раз в предшествовавшие Мохачской битве годы. Лютеранский проповедник из Шарвара Иштван Мадьяри в своем дискуссионном памфлете «О причинах многих погибели в странах» (1602) выставил козлами отпущения последователей «папистской веры, чиненной-перечиненной заплатками из премногих людских изобретений», то есть католиков, молящихся «резным рукотворным образам». В ответах католиков на этот памфлет, например в «Ответе» Петера Пазманя (1603), «ересь» стала тем «червем-древоточцем, который пожрал все силы сражающегося». Господь тоже «обычно побивает людей за нововведения в вере и заблуждения». Или разве не предшествовало Мохачу появление «веры Лютеровой» в нашей стране и потеря Буды – дальнейшее разрушение, когда «вкусив свободы телесного влечения, что вы принесли сюда, мы зашли дальше в обновлении веры»18 ?

Наряду с взаимными необоснованными обвинениями протестантов и католиков в адрес друг друга появилась и частично спровоциро-

287

Иãнац Ромшич

ванная плебеями критика высших слоев – знати, духовенства и их прислужников. В своем написанном в 1545–1547 годах труде «Письмо о погибели Венгрии» выходец из семьи крепостных Дь¸рдь Сереми объяснял катастрофу разногласиями «господ» между собой, их внутренними раздорами и многочисленными отступлениями от веры. В то время как он с пониманием писал о предводителе крестьянской войны Дь¸рде Доже и его сотоварищах, тремя главными характерными чертами благородной знати он считал «ненависть, взаимные оскорбления и убийства»19 . Принадлежавший к другому поколению Миклош Иштванфи20 , кого судьба вознесла в Венгерском королевстве до поста виценадора, в труде своей жизни «История Венгрии» писал так о верховных правителях страны домохачского периода: «Но они позабыли о своем государстве и своей отчизне, потому что были столь болезненно склонны к скаредности и алчности, всегдашним промедлениям, лени и косности, так скверно исполняли приказы, что крайне малое их число явилось на поле брани»21 .

Дворянство также подверглось суровой критике в «Турецком дурмане» Миклоша Зрини (1660–1661)22 . По мнению поэта и воина, главные черты, присущие правителям страны: «Красоваться, пыжиться, скакать всем вместе на одном коне, одним словом: плести интриги, лгать и не делать никому добра». Песнь первая «Сигетского бедствия» (1651) посвящена не чему иному, как «возмездию» Господнему, которое выпало на долю венгров из-за всего того, что пышным цветом цвело во времена перед Мохачем: «Много распущенной морали и тяжкого богохульства, // Зависть, ненависть и ложные советы // Прилип- чивый разврат и зараза, // Воровство, человекоубийство и безудержный разгул»23 . Основными причинами падения у него выступают вовсе не они, а численный перевес турок и полное безучастие крупных держав Европы XVI–XVII веков. Итоговый вывод рационального и реального обзорного анализа первичности кочующего из одной страны в другую принципа государственных интересов (raison d’etat), уже воспринимаемого как безусловная данность, – это мысль о том, что «мы одни-одинешеньки» и «можем надеяться только на себя самих». Потому что по сути своей Венгрия «как теленок: кто погладит, того и лижет» и «тонущего в воде и сидящий на корабле боится: как бы за собой не утянул»24 . Грехи и возмездие Господне, рассеяние, предоставление

288

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

своей собственной участи и слабость – вот это-то и стало взаимно подкрепляющими друг друга мотивами при объяснении катастрофы.

Ну и что же стало насущно необходимой задачей «Что делать?» Какая политическая стратегия нужна для того, чтобы целостность и независимость венгерского государства, которые предполагались как само собой разумеющаяся цель для каждого политически сознательного венгра, могли быть восстановлены? На наднациональную и надгосударственную общехристианскую солидарность, которая и раньше-то реализовалась в весьма ограниченном размере, можно было уповать все меньше и меньше. Все государства руководствовались в своей политике собственными интересами, и если эти интересы требовали заклю- чения альянса с турками, то правителей-протонационалистов, отошедших от христианского универсализма, например французов в 1534 году, это ничуть не пугало. Поэтому часть венгерских сословий на основании сходства геополитической ситуации и культурного сродства рассчитывала на поддержку Габсбургов. Палатин Иштван Батори на Государственном собрании в городе Пожонь в декабре 1526 года выразил это так: отражение турок непредставимо без сильного правителя, а кроме Фердинанда Габсбурга другого такого правителя не сыскать. Почти на сто лет позже Петер Пазмань, епископ Эстергомский, придерживался подобного же мнения. «Король Венгрии, – приводил он аргументы, отстаивая избрание Фердинанда II венгерским королем на губернском дворянском собрании области Пожонь в 1617 году, – должен быть таким, чтобы суметь защитить и оборонить нашу страну как свою собственную и благодаря своему родству сделаться столь сильным, чтобы надеяться на помощь, если турок нападет на нас. Кто-то же будет править Чехией, Моравией и Силезией, а при том еще Австрией, вклю- чая Штирию с Каринтией, и вот по этой причине, кажется, мы тоже будем вынуждены склонить перед ним головы. Потому что… не может такого быть, что Венгрия с ее-то силой сможет оставаться между этими двумя могучими княжествами, а придется либо к Поганому в глотку попасть, либо укрыться и обрести покой под сенью крыла Христианского государя»25 .

Âкоролевской Венгрии всеобщим явлением были враждебность

êтуркам и ее связь с защитой христианства. «О, милая Отчизна, славная Венгрия! // Та, что держит щит христианства, // Ты носишь ост-

289

Иãнац Ромшич

рый меч, обагренный кровью поганых, // Ты школа храбрости! Пребудь с тобою Господь!»26 Так навеки прощался с родиной поэт-воин Балинт Балашши в самом конце XVI века. Изменение по сравнению с предыдущими эпохами проявилось в том, что битва за христианство и за «доброе славное имя», то есть за индивидуальную доблесть и славу, все больше дополнялась обороной родины, страны, нации. Историческая эпическая песнь того времени представляла Иштвана Бочкаи, который сначала вел войну с турками, а потом в 1604–1606 годах – с Габсбургами, уже не как защитника христианства, а наделяла его такими определительными конструкциями, как «щит венгров», «мудрый отец венгров» и «печальник нации»27 . К концу XVII века среди бойцов пограничных крепостей национальное чувство как движущий мотив по сути уже оттеснило христианскую веру на задний план. «Когда с погаными вы бьетесь, // Вы рубитесь за нашу нацию». – Так свидетельствует об этом одна из боевых песней XVII века – песнь Жигмонда Балога. Наряду с верностью правителю и верой палатин Миклош Эстерхази апеллировал прежде всего к чувству нераздельного национального единства, когда в своем приказе от 1630 года он своих воинов, «рекрутов и оттуда и отсюда», агитировал и поднимал на битву словами: «Все мы венгры, и у нас один на всех венценосный монарх и владыка»28 .

До 1526 года венгерские политики отвергали сотрудничество с турками в любых формах. Однако после Мохача ситуация изменилась. Часть сословий, в особенности среднее дворянство, которое и ранее проявляло недоверчивость к немцам, выступило с протурецкими политическими инициативами. Сначала сам король Янош ступил на этот путь, став в 1528–1529 годах вассалом султана. Янош и его двор, а затем и многие вельможи из правящей верхушки Трансильвании, Восточной Венгрии и Южного края, придерживались мнения, что интересам страны и их собственным лучше всего послужит временный разрыв с христианской Европой. «Во имя спасения гибнущей родины, – полагал в 1533 году епископ Серемский Иштван Бродарич, – можно и даже должно заключать альянсы не только с турками, но и с каким угодно народом неверных». Среди мотивов для отказа от защиты христианства и сотрудничества с турками особое место отводилось недоверию по отношению к немцам, то есть к Габсбургам. Партия

290