Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Венãерсêий лабиринт

нально-чуждую политику. Это утверждение ставит под вопрос тот факт, что ассимиляция трансильванских и словацких венгров приобрела наибольший размах в 1990-е годы, когда тамошних венгров представляли партии меньшинства с ярко выраженным национальным характером. Да как же могло так случиться, что параллельно с выходом на передний план национального интереса par excellence возросла ассимиляция и уменьшилась численность?

Было бы ошибочно делать из этого вывод о том, что давление извне увеличивает силу национального самосознания, скорее нужно думать, что осознание своей принадлежности к венграм, которое должно родиться в обустраивающейся культуре национального меньшинства, готовящейся защищать себя на законных основаниях, не может приспосабливаться к меняющимся временам. Новая социалистическая элита не воспользовалась дискурсом национальной самонацеленности, потому что политические обстоятельства однозначно сделали это невозможным. Тем не менее она не могла сформулировать осознание принадлежности к венграм, которое должно было соответствовать члену национального меньшинства в новых обстоятельствах модернизации. Она не воспользовалась традицией, но не могла с ней порвать, так что попыталась обрести себя в образовавшемся вакууме.

После 1990 года, с началом балканских войн, произошел исход, подобный тому, что имел место после Трианона, когда при режиме Тито уехала значительная часть принадлежащей по статусу к среднему классу венгерской экономической элиты и интеллигенции. В начале 1990-х годов в населенных пунктах, где большинство жителей составляли венгры, недвижимость была самой дешевой во всей Сербии. В маленьких городках Бачки самые примечательные и ценные жилые дома, лучшие земельные угодья изо дня в день сменяли хозяев по стоимости гораздо ниже рыночной. Хорошими и добросовестными покупателями показали себя хлынувшие в Воеводину беженцы, которые приобрели недвижимость по неслыханно выгодной цене намного ниже среднерыночной цены в Сербии.

Уехало большинство самых зажиточных венгров. В заранее непредсказуемой полувоенной ситуации остались главным образом такие – необходимо заметить: борясь с возрастающими со дня на день экзистенциальными трудностями бытия, – чье имущественное положение

401

Ласло Веãель

не давало возможности переехать в другие места. В то же время окрепли и стали мощнее ссылки на венгерское национальное самосознание, однако после нескольких первых лет воодушевления, в 1990-е годы, индифферентное отношение венгров к выборам стало возрастать все больше. В период правления Милошевича, то есть в эпоху дикого капитализма, сформировалась новая старая устоявшаяся политическая элита национального меньшинства, которая, отвергнув дискурс модернизированной элиты режима Тито, вернулась к прежнему мотиву национальной самонацеленности. Никогда больше не доводилось столько говорить о венгерском национальном самосознании, чем в те времена, хотя положение венгерского национального меньшинства все сильнее

èсильнее ухудшалось. Отдаленные последствия этого сегодня пока еще трудно предсказать. Однако разрастание прежней фразеологии дало возможность утвердиться новой элите. В то время как в Сербии и в материнской стране политические элиты менялись и сменяли друг друга, поскольку конкурировали друг с другом различные политические идеи

èконцепции, элита национального меньшинства словно застыла, и больше чем за десятилетие в ней почти ничего не изменилось.

Набирающая силу национальная самонацеленность вызвала к жизни и реализовала на венгерских окраинах косный и отсталый, означающий кризис в практической жизни дискурс о венграх, но не была способна изменить действительность. Молодежь и профессионалы-спе- циалисты переселились на Запад или в Венгрию. Венгерское меньшинство Сербии стало обществом пожилого возраста, которое даже после граничащего с чудом поворота событий вряд ли сумеет выстоять

èзанять достойное место в конкурентной борьбе в Сербии. В согласии с этим очень медленно, потихоньку начинает обретать канонические черты новое представление о себе самих как о венграх, бережно сохраняющих национальную идентичность в танцах и песнях, терзаемых, по глумливому выражению Ласло Немета, «нервным расстройством нацменьшинства», что и составляет основной род их занятий, о мучениках из национального меньшинства, которые, мечась от одного венгерского благотворительного фонда к другому, провозглашают, что спасают свое национальное меньшинство. Тех, кто со своим геройским дискурсом, заменяющей реальные дела венгерской фразеологией «почти радуется случаям несправедливости, проявляющимся в явном и необычайно чи-

402

Венãерсêий лабиринт

стом виде, как обидчивый человек больше предпочитает жгучие, грубые удары мягким и вкрадчивым касаниям недоброжелательства». А на противоположном конце возникает другой, лояльный представитель венгерского меньшинства, тоже метко обрисованный Ласло Неметом, которого «его мягкотелая слабость и подвижность везде склоняет в сторону соглашательства». Немет не менее иронично живописует

èэтот тип. «Он прирожденный сторонник правительства, опора власти, отдающий дань уважения альтернативной позиции». Но чаще всего эти две крайние ипостаси встречаются или соединяются вместе: один и тот же человек для Будапешта выступает в ореоле мученика и героя, в то время как для Белграда демонстрирует свою соглашательскую, верноподданническую, угодливую и готовую к сотрудничеству природу. Этот своеобразный симбиоз порождает у национального меньшинства невроз, конечным следствием которого становится такое осознание своей венгерской принадлежности, которое базируется на мыслях об отъезде, уходе в себя и игнорировании общественной жизни, фатализме и безверии. На самом деле этот симбиоз покрывает один важный элемент национального венгерского свойства – неумение увязать между собой

èпривести в гармоничные отношения перспективы современного европейского гражданского общества и идею сохранения национальной самоидентификации.

Венгр любит размышлять о венгерских антиномиях. Это доказывает история. А в венгерских национальных меньшинствах эти антиномии приводят к полной апатии.

Народ безмолвствует

Дьюла Ийеш писал о неимущих массах, о самых надежных венграх, на которых можно положиться, у которых нет ничего, кроме их принадлежности к венгерскому народу. Я бы добавил к этому, что в Южном крае «самых надежных венгров» бросили те, кто больше всего разглагольствовал о венграх.

Как мы видели, до 1918 года в Южном крае пропорциональная доля неимущей бедноты в общей численности венгерского народа была наибольшей. Социальные ножницы в их среде были раскрыты гораздо

403

Ласло Веãель

шире, чем в сербском или немецком сообществах. Сенттамаш и еще несколько маленьких городков отличались только тем, что здесь сербское крупное поместное землевладение существенно преобладало, доминируя над всеми прочими. Венгры из Сенттамаша ощущали и переживали особенно остро все то, что определяло будущие перспективы, манеру мыслить, жизнеощущение и жизненный уклад венгров Южного края: мысливший в русле национальной фразеологии венгерский правящий класс в действительности давно уже отвернулся от этого края. Трианон поставил точку в конце процесса, который начался задолго до этого, гораздо раньше. Создалась парадоксальная ситуация. Венгерские массы в Южном крае испытывали не только социальный гнет, но ощущали на своей шкуре и национальное угнетение.

Они были жертвами венгерской политики дотрианонской эпохи, ими и остались после заключения Трианонского мирного договора.

Я принадлежу к поколению, которое из истории своих родителей и дедов могло составить представление о том, что Трианон законсервировал состояние окраинных провинций исторической Венгрии. После того как несколько ослабело и пошло на убыль состояние шока, последовавшее за заключением мирного соглашения, в 1930-х годах духовность вновь возродилась к жизни и стала приобретать все большие масштабы. Вновь пустило корни наивное и некритичное восприятие всего венгерского, восхваление исконных венгерских доблестей и стремление отгородиться от всего нового. Из-за грубого и бесцеремонного контроля со стороны власти подавляющего большинства все это не могло выйти на поверхность, а значит, оставалось упрятывать эту идеологическую систему внутрь, вглубь, что, как раз по причине преследований, только увеличивало достоверность и подлинность всего этого в глазах людей.

После 1918 года венгерские безземельные крестьяне не были допущены к участию в разделе земли, а система образования воздвигла поистине непреодолимые препятствия для того, чтобы они заняли в жизни лучшее положение. В то же время, как я раньше уже указывал, элита посттрианонских времен пыталась имитировать манеру джентри, при помощи чего, разумеется, не сумела наладить никаких связей с массами. Янош Чука в истории Южного края эпохи между двумя мировыми войнами коснулся того, что самые бедные и самые богатые

404

Венãерсêий лабиринт

оставались в стороне от движений и действий венгров в свою защиту. Лишь слабый и поредевший, потерявший в числе средний класс, который оставался здесь, принимал участие в национальной самообороне, отстаивая венгров. Самые богатые искали «умных» компромиссов с Белградом и нашли их, ведь в новом государстве у них, очевидно, было что терять. Но не стоит искать единственное объяснение в одной только материальной заинтересованности. Препятствие заключалось не в отсутствии национального чувства, а в его характере. Этот социальный слой тоже убежал в иллюзию национальной самонацеленности, то есть сложная задача всей своей тяжестью легла на плечи среднего класса, который из-за эмиграции уменьшился вдесятеро. Этот класс для собственного сообщества показывал себя радикальным, и эту же роль он разыгрывал и для Будапешта, в то время как для Белграда он изображал себя покладистым и склонным к компромиссам. Под влиянием системы ценностей, принятой у среднего класса материнской страны, со временем его радикализм окреп, что еще сильнее отдалило его от масс национального меньшинства, которые все больше и больше склонялись в сторону симпатий левым движениям.

Элита сформировала идеологический образ венгерского народа и обновила лексикон национальной самонацеленности. Она и в самом деле возложила ответственность за сохранение венгров на неимущих бедняков. Мучаясь угрызениями совести, она начала идеологизировать народ и выдумала сказку о берегущих традиции, непорочно-чистых, ревниво, стойко и отважно охраняющих от чужаков свою венгерскую сущность, свою деревню и родную землю «простых людях». Она создала идиллическую картину безмолвствующей массы национального меньшинства. Это представление живуче и поныне, в прессе, в литературе, в венгерском общественном сознании идея об «исконной и коренной» венгерской сущности национальных меньшинств преобладает над «лишенной национального» венгерской сущностью народа материнской страны-метрополии. Эти посконные венгры, оставшиеся разве что в этнографических заповедниках, безостановочно героически борются за национальную идентичность, но из каждого сражения всегда выходят побежденными, чтобы в конце концов выяснилось, что никакого сражения и не было, было только героическое бегство. Только пляски, фольклор и политическое фразерство. Такую героическую картину не

405

Ласло Веãель

создали о себе самих даже косовские албанцы, хотя там-то сражение действительно было, и даже не одно. Мир народной драмы представляет собой лишь одну из парадигм этой сказки, которая на самом деле не выражает народный мир, а призвана обеспечить алиби правящей прослойки. Стало быть, неслучайно писал Дьюла Ийеш: «Уже нет никакой нужды в том, чтобы то, что хочет сказать народ, передавали бы и приукрашивали бы писатели. Они бы только все испортили». В национальных меньшинствах это стремление присутствует в усиленной степени, ведь здесь потребность в алиби повышенная.

Проведенные в прошедшие десятилетия исследования по национализму показали, что скатившиеся в массовую нищету (пауперизованные) сообщества, чей основной род деятельности носит преимущественно аграрный характер, неспособны сохранять и поддерживать национальную идею. На это способен только класс современной буржуазии. Однако идеология нацменьшинств за прошедшие восемьдесят лет вопреки модернизации и обуржуазиванию постоянно и неуклонно пользовалась риторикой типа «сохранение традиционных принципов и верность своим устоям и корням». Вот и понятно, что во времена все большей непредсказуемости масса нацменьшинства не была готова тогда и не готова сегодня сберегать национальную идею. Отвернувшись от предоставленной ему сверху, отдающей музейным экспонатом национальной культуры, оно все больше интегрируется в субкультуры большинства. А это оказывает обратное воздействие на его язык: нарядно-праздничный «посконный венгр» и повседневно-обыденный «испорченный венгр» сосуществуют параллельно. Все новое приходит от большинства, все традиционное и репрезентативное – из национальной культуры. Масса инертна, она желает обеспечить свое выживание, попав в западню акультуризации10 . Безмолвная масса национального меньшинства принуждена выслуживаться не только перед государственной властью большинства, но и прислуживать культуре и обычаям большинства, в первую очередь потому, что венгерские стереотипы принципа авторитарности делают невозможным гибко применять свои собственные ценности в повседневной жизни. Авторитарность навязывают национальному меньшинству не только власть большинства, но и венгерская авторитарная традиция, спущенная сверху.

406

Венãерсêий лабиринт

Один из обратных кодов сербской литературы выдает сведения о последствиях этого: нет ни конца ни края романам и рассказам о венгерских служанках, потаскушках, добросовестных мастеровых, сознательных землекопах и работающих за низкую плату поденщиках. Это не может быть объяснено исключительно существующей в настоящее время политикой, направленной против национального меньшинства, ведь такие примеры попадаются даже в романах Иво Андрича. Скорее они отсылают к тем временам, в которые венгерские бедняки, преданные и брошенные собственной элитой, причем еще заранее, были вынуждены остаться в новом государстве, еще больше став «ничем». Из этой бедняцкой среды в 1920–1930-е годы вышли только те, кто сумел получить пособие, которое из «добрых побуждений» учредили правительственные круги Королевства Югославии, обрели себе новую родину – не в Венгрии, конечно, потому что в силу материального положения у них не было на это шансов, – а на Западе, и главным образом в Америке, Канаде и Австралии. Вот к этой прослойке и апеллировал новый венгерский правящий класс, когда возложил на него задачу сохранения родины.

Безответная масса защищается так, как может, – в своем вынужденном положении. Уже в 1920-е годы ощущалось, что в левых профсоюзных движениях представители национального меньшинства присутствуют в непропорционально большом числе, и их количество уменьшилось лишь непосредственно перед Второй мировой войной, точнее, ушло в подполье. С восстановлением венгерского административного управлением экономическое положение этого социального слоя не претерпело существенных изменений, и этим можно объяснить то, что после бурной радости при вступлении на эти территории венгерское национальное меньшинство Южного края вернулось к своей всегдашней сдержанности.

В 1941 году новая венгерская власть тоже не доверяла исконно жившим в этих краях венграм, главным образом беднейшим слоям, как, впрочем, и среднему классу. Часть чиновников прибыли из материнской страны и на деле поддерживали только одну сеть клиентуры из национального меньшинства, а с «подветренной стороны» финансирования из материнской страны создали держащихся венгерской риторики, по выражению Ласло Немета, «бизнес-венгров». Это избавило

407

Ласло Веãель

от иллюзий массы национального меньшинства, благодаря этому большинство венгров вели себя уравновешенно и корректно по отношению к проживавшим в тех местах сербам, и поэтому воздерживались от антисербских акций. Что не означает, что при этом им на долю не выпадали такие карательные акции, как если бы до этого они сами принимали участие в репрессиях. В 1944 году за вступлением сербов последовали направленные против венгров репрессии и зверства, которые были местью за «холодные дни» в Южном крае. Жертвами вновь стали бедняки из низших слоев общества, ведь те, кто был действительно виноват в преступлениях, вовремя скрылись.

Те, кто были жертвами в предшествующие времена, жертвами и остались. Однако после Второй мировой войны положение этого социального слоя национального меньшинства кардинально поменялось. Направленная против меньшинства враждебность правящей системы постепенно смягчалась, и массы меньшинства тоже получили землю и средства к существованию.

Это означало поворотный пункт.

Однако этот поворотный пункт мы не можем назвать носящим национальный характер, и в первую очередь потому, что улучшение принесли не национальные лозунги и идеи.

Безмолвной массе впервые довелось формулировать свою национальную программу, и она отошла от программы национальной самонацеленности хотя бы в том, что вошла в процесс модернизации. В населенных венграми деревнях Воеводины начался процесс урбанизации, вместе с чем резко и скачкообразно выросли культурный уровень и социальная мобильность проживающих в них венгров, и почти оформилось местное национальное самосознание, которое увеличило веру здешних венгров в себя и в собственные силы. Они обнаружили новые, пока неведомые для себя вызовы, на которые пока еще, разумеется, не могли найти адекватный и однозначный ответ, поскольку вступили в процесс культурно неподготовленными и должны были усиленно вырабатывать новую, эффективно противостоящую ассимиляции культуру.

Впервые в своей истории они осмелились рисковать.

В 1990-е годы, после того как разразились балканские войны, это смелое предприятие оборвалось. История повторилась. Опять разош-

408

Венãерсêий лабиринт

лись в разные стороны сознание необходимости сохранения национальной идентичности и выработка стратегий для выживания личности. Венгры Южного края снова были вынуждены вернуться к традиционному восприятию своей венгерской принадлежности, так же точно, как после заключения Трианонского мирного договора. Верхи и национальные ораторы агитировали оставаться на родной земле – причем чаще всего те, которые сами вовремя уехали.

Неслучайно, что в среде венгров Южного края не тогда, в самой низкой точке пропасти бесперспективности, то есть в первой половине 1990-х годов, всплыла мысль претендовать на двойное гражданство. Не тогда, когда процесс переселения приобрел наибольшие масштабы, а гораздо позже, после того как обнищавшая до состояния полной пауперизации на протяжении более десятилетия масса национального меньшинства полностью исчерпала все свои внутренние резервы и источники и была вынуждена вновь столкнуться с конечными экзистенциальными вопросами бытия.

В этой потребности иметь двойное гражданство ожили традиции гастарбайтеров 1920–1930-х годов и последующей эпохи режима Тито. Которые продолжаются и поныне, потому что беднейшие и неимущие, у которых нет возможности насовсем уехать в Венгрию, при первой же мало-мальской возможности уезжают в эмиграцию на Запад.

На провинциальных улицах вновь говорят о Канаде и Австралии. А потом, утихомирившись, смотрят по венгерскому телевидению сцены из жизни меньшинства, стилизованные под фольклор. А политики их увещевают и подбадривают: берегите родную землю.

Парадигма Южного края

Я приехал в Южный край в 1956 году. В то время в Сенттамаше жизнь начала налаживаться, и мои родители могли позволить себе рискнуть отдать меня в гимназию.

Ближайшая гимназия находилась в тридцати пяти километрах в городе Нови-Сад, туда меня и записали, ведь осенью и весной я мог добираться туда на велосипеде. Сначала мы крутили педали вместе

409

Ласло Веãель

с отцом до самого Нови-Сада, тем самым экономя себе дорожные расходы. Мы даже не думали, что спустя четыре десятилетия новая политическая элита венгерского национального меньшинства навесит на меня клеймо жителя «криминального города».

На моей улице уже были зажиточные венгры, которые ни за что не хотели отдавать своих детей в школы. Они утверждали, что венгры поступят лучше всего, если останутся в своих деревнях, то есть не выйдут из своей общины. Я узнал голос венгерского консерватизма, вынужденного защищаться: венгр должен оставаться крестьянином. Это уче- ние никак нельзя вменить в вину сербам, хотя они по большей части его принимали и разделяли, его надо возвести к традиционной идиоме национальной самонацеленности: закрыться и отгородиться от всего чужого.

В это время Югославия внезапно начала бурно развиваться, открылись ворота на Запад, началась режиссируемая сверху и во многих случаях насильственная модернизация, к которой живущие в меньшинстве и цепляющиеся за традиционные ценности венгры не подготовились как следует.

Традиционная для меньшинства жизненная философия снова оказалась неэффективной. Молодежь массово уезжала из традиционных сел и деревень, но под влиянием этой отжившей идеологии вступала на путь модернизации совершенно неподготовленной. Литература и документальная публицистика нацменьшинства полны жалобами на то, что молодежь уезжает из деревень и не пользуется даже теми возможностями, которые им даны. Она предпочитает рисковать и уезжать, осознание венгерской принадлежности и модернизация вновь противостоят друг другу. Поколения молодежи, попавшие в жернова прошлого и будущего, не сумели определить свое место в настоящем. В этом вакууме усилился процесс ассимиляции меньшинств.

А Нови-Сад до самого конца оставался особенным местом, во многих отношениях показывая совершенно иную картину развития, чем другие города Южного края.

Это поселение, заслужившее в XVIII веке ранг королевского города, в конце XIX века было самым быстро развивающимся городом после Будапешта на территории тогдашней Венгрии, в котором конкурировали между собой немецкие, венгерские, сербские и еврейские ком-

410