Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

сподвижников Запольяи сомневалась не только в том, что немец может спасти Венгрию, но и в том, а хочет ли он этого вообще. Однако многие предполагали, что немец стремится к господству над Венгрией. «…Немалая часть венгров, – выразил это мнение епископ Калочайский Ференц Франгепан29 в своем письме к королю Фердинанду от 1537 года, – скорей подвергнет себя самой страшнейшей угрозе – власти турок, нежели против своей воли наденет себе на шею немецкое ярмо»30 . Трансильванский князь Габор Бетлен в своем завещании от 1629 года подробно написал о турецкой ориентации, которую он вынужден был избирать: «… я думаю, что не найдется средь нас никто, кто не хотел бы жить свободно, и если нация какая свободою не может наслаждаться, тем радостней ей будет делу общему служенье, ведь и отраднее, и благородней было б жить и служить под управительной защитой князей – монархов христианских. Но нашу нацию Господь Всеблагий и этого лишил… мы ничего не можем тут поделать. Так действовать нужда нас заставляла, мы вынуждены были искать себе протектора такого, под чьим крылом смогли бы обрести себе и всей стране защиту. …Желание мое и мой совет родной моей стране таков: до той поры, пока другому быть в ней невозможно, крепите единенье с нацией турецкой со всем ущербом и вредом, что от того вам приключиться может, и от нее не отрывайтесь, но старайтесь любым путем и способом снискать ее расположенье»31 .

Турецкая ориентация, воспринимаемая как вынужденная необходимость, была характерна не только для владык Трансильвании, но и простых обывателей, городских жителей, находившейся под турецким игом части страны. По словам коменданта Балинта Препоштвари, к концу XVI века города Бекеш, Дебрецен, Халаш и Мако «полностью отдалились от христианства». Палатин Миклош Эстерхази несколькими десятилетиями позднее горько жаловался, что «эта венгерская нация впала в столь подлое состояние, что по самому малому поводу сейчас же бежит к турку и сама обращается в турка»32 . Но вместе с тем массовых переходов в чужую веру, в отличие от сербов и других балканских народов, в Венгрии не происходило. Подавляющее большинство пленников, которых ежегодно захватывались тысячи, скорее предпочитали становиться галерными рабами и наложницами гаремов, решались уж лучше принять страдания, чем отречься от своей веры33 .

291

Иãнац Ромшич

С прогерманской или протурецкой ориентацией родились и основы для последующего разделения в венгерском политическом менталитете и восприятии общественных ролей на два больших типа – «лабанцев» и «куруцев». Однако появился и набросок свойственного ХХ веку международного измерения так называемого третьего пути, то есть отношение «меж двух поганых язычников – за родину». «Гонят меня немцы вдаль по белу свету, // От поганых турок мне покоя нету. // Ох, когда же будет дом свой в милой Буде?» – так выразил эти чувства поэт и проповедник второй половины XVI века Петер Борнемиса34 . Больше чем столетие спустя в одном из «голосов» куруцких виршей, то есть стихотворения, известного под заглавием «Военный совет у Т¸к¸ли», построенного как столкновение различных мнений на этом совете, было сформулировано то же самое чувство. Пал Сепеши в нем жалуется: «Меж немцем и турком томимся-изнываем, // Первый – крест сужденный, второго чу- мой называем, // Первого как змея на груди пригреваем, // А другого – медведя – кровью нашей питаем»35 . Первым значительным политическим представителем третьего пути меж прогерманской и протурецкой ориентацией может считаться трансильванский князь Иштван Батори, он же польский король Стефан Баторий, который в последней трети XVI века намеревался восстановить былое единство и независимость Венгрии, опираясь на польско-венгерское сотрудничество. После того как Иштван Бочкаи36 разочаровался в императоре, в своей политике он руководствовался принципом поиска и поддержания равновесия между двумя державами. Поэтому он в своем «завещательном распоряжении» от 1606 года призывал: «И до тех пор, пока венгерская корона будет у нации, превосходящей нас силою, – у немцев, и королевство венгерское будет вокруг немцев крутиться, всегда необходимо и полезно сохранять в Трансильвании венгерского князя, чтобы и им принес он защиту и благо»37 . Но вместе с тем раздробленность ни он, ни его преемники не считали окончательным состоянием. Главной целью внешней политики лучше всего умевшего находить с турками общий язык Габора Бетлена (которого враги прозвали Магометанином) так же точно было воссоединение венгерских частей страны в суверенное государство, как это было у Батори или Бочкаи.

Среди правящей верхушки королевской Венгрии тоже наличествовали стремление кивать и валить друг на друга и одновременная боязнь

292

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

обеих крупных держав. «И если турок побьет немца, то это тоже не будет хорошо для венгров, а если победа останется за немцем, они ни одному венгру не дадут житья», – писал в письме к Бочкаи Иштван Иллешхази (ставший палатином с 1608 года). А Петер Пазмань описывал положение государства метафорой «палец, засунутый меж дверью и порогом»38 . Неопределенность ориентации, вытекавшая из бесперспективности и отсутствия выхода из ситуации, запечатлелась и в появившейся в середине XVII века листовке «Не верь, мадьяр, немцу», где неведомый анонимный автор предлагал своим читателям сперва брать пример с Трансильвании, а потом лавировать между турками и христианским королем, при этом призывал держаться за своего законного правителя, а под конец высказался так, что и изгнание турок силами немцев тоже ни к чему хорошему не приведет, потому что «еще больше чванясь, они растопчут нашу нацию и упразднят, обратив ее в рабство»39 .

Во второй трети XVII века в трудах Миклоша Зрини впервые отчетливо проявилась критика одновременной дружбы с турками и немцами и программа создания самостоятельной венгерской национальной монархии. В юности Зрини был безоговорочным сторонником Габсбургов. В его интеллектуальном и духовном мире служение королю, католической церкви и нации составляли гармоничное единство. Однако затем, в годы после Линцкого мира 1645 года40, он в равной степени разочаровался и в католических высших духовных лицах, обвинявших протестантов, и в королях из правящего дома Габсбургов, преследовавших свои великодержавные интересы. Поэтому в 1650-е годы он был готов даже к тому, чтобы, вступив в противоборство с Габсбургами, объединить в эпоху правления трансильванского князя Дь¸рдя II Ракоци королевскую Венгрию с Трансильванией. Видя упадок княжества, в начале 1660-х годов он вновь обратил свои взоры на Габсбургов, но венская политика, подчинявшая борьбу с турками династическим интересам, вновь вызвала у него полное разочарование. С лета 1664 года, когда австрийский полководец Монтекукколи в бездействии наблюдал за тем, как турецкий военачальник захватывал и взрывал его новый замок Уй-Зринивар, им овладело чувство полной безысходности и рисовалась картина неминуемой гибели41 .

Вашварский мир 1664 года, который никак не воспользовался слабостью турок и был заключен без учета мнения венгерских сословий,

293

Иãнац Ромшич

повлек за собой то, что многие другие, ранее хранившие нерушимую верность венгерские вельможи настроились против правящего дома. Венскому двору «милы закон своеволия, диплом обманщика» и «все средства, чтобы завербовать себе приверженцев», – писал в вышедшей под псевдонимом Петер Кешерю [Горький] «Ораторской речи» 1668 года государственный судья Ференц Надашди, который заплатил жизнью за свое участие в дворянском заговоре Вешшелени42 . «Ищи подмоги, где только сыщешь, и какой она ни будь», – так закончил свою листовку Надашди, и эти слова могли означать даже союз с турками43 . То же послание содержалось и в сборнике 1671 года «Игра, заслуживающая горестного вздоха», оплакивавшем смерть казненных, а потом еще более недвусмысленно – в уже приводившемся стихотворе- нии-перекличке голосов 1681 года «Военный совет у Т¸к¸ли»44 . Вступившее в противоборство с Веной и не чуждавшееся союза с турками во имя победы движение куруцев, которое с 1678 года возглавил Имре Т¸к¸ли, процветало до тех пор, пока осенью 1683 года не стартовала крупная военная кампания Габсбургов против турок и вслед за ней не началось действительное освобождение Венгрии. Характеристика «Венгрия – враг христианства», которая появилась в европейском общественном мнении во времена восстания Т¸к¸ли, не пустила более глубоких корней.

«австрийском пчелином улье»

Ñзаключением Карловацкого мира 1699 года длившемуся полтора столетия турецкому владычеству пришел конец, и страна, за исключением небольших южных уделов, которые вернулись к ней только в 1718 году, освободилась. Однако она не получила назад своей независимости, как заранее подозревали Зрини и многие его современники, да и единство ее не восстановилось. Это не входило в интересы Габсбургов, стоявших во главе освободителей. Вместо этого они стремились к тому, чтобы интегрировать в единый большой хозяйственный организм все разрозненные провинции империи и при этом, опираясь на немецкий язык и культуру, сблизить народы с различным историческим прошлым, религиозными убеждениями и языком. Поэтому одним из центральных

294

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

вопросов в спорах о понимании ситуации и роли венгерского народа в последующие два столетия стали взаимоотношения исторических частей венгерского государства и их положение внутри империи. Какая национальная политика будет правильной: укрепление особого положения венгров и стремление к воссоединению отдельных частей государства, то есть путь к суверенному национальному государству, или разрушение исторического провинциального партикуляризма, принятие принадлежности к империи и даже полного слияния с ней в перспективе? Такие вопросы задавали себе наши предки в XVIII–XIX веках.

Идеалом подавляющего большинства было восстановление независимого венгерского королевства в границах до 1526 года, что тем не менее оказалось недостижимым. За международной изоляцией освободительной борьбы под руководством Ференца II Ракоци (1703–1711)

èее вытекающим из этого поражением, а затем за многочисленными важными оговорками Акта Священного союза 1815 года с его уложением о мире в Европе в равной степени скрывались основополагающие европейские интересы, связанные с сохранением Габсбургской империи. Поэтому, а еще из-за сопряженных с панславизмом стремлений к экспансии со стороны Российской империи, к первой половине XIX века укрепилось такое суждение, что у Венгрии есть будущее только в составе империи Габсбургов. Кредо, выражаемое словами «здесь жить тебе

èумереть» – это только поэзия, – так в 1842 году отреагировал Иштван Сечени на стихотворение «Призыв» Михая В¸р¸шмарти45 . А «прозаическая действительность» состоит в том, что «свое величие

èудовлетворенье в австрийском улье отыскать ты должен».

Ференц Деак и большинство его единомышленников тоже полагали, что принадлежность к империи для Венгрии не трагедия, а насущная необходимость, категорический императив. Они надеялись, что монархия, признавая обоюдные интересы, в скором времени преобразуется в такой союз государств, который будет состоять из двух единых составных элементов – из Венгрии вместе с Трансильванией, пограничными сторожевыми уделами и братскими странами, а также из наследственных провинций с территориями, походя завоеванными за это время империей46 . Реформаторский проект Миклоша Вешшелени отличался от этого только в том, что, лучше считаясь с национализмом

295

Иãнац Ромшич

невенгерских народов, вместо австро-венгерского дуализма, он предложил союз государств из пяти членов – Австрии, Венгрии, Италии, Че- хии и Польши. «Если Австрия будет конституционной державой, состоящей из стран, фундамент которых составляет их национальная основа, и наций, сплавившейся воедино материально и духовно благодаря стремлению соблюсти родственные интересы и усердному служению своим правителям, – высказывал он свое мнение в 1843 году, – то в лоне ее многие чуждые элементы, которые сейчас враждуют с нею и друг с другом и средь которых есть такие, что угрожают опасностью, все обратятся в верных союзников и факторы ее силы. Влияние России на славянское народонаселение прекратится, потому что у них больше не останется надежды на нее, и в своем конституционном состоянии они обретут такую благодать, какой не смеют ожидать от неограниченной самодержавной власти»47 .

Одним из острых углов австро-венгерских отношений был языковой вопрос. Замена все меньше отвечавшей потребностям и языковым запросам новой эпохи латыни современным и общеупотребительным языком, которым на каком-нибудь уровне владели бы все, была неизбежна. Но что это будет за язык? Поддерживаемый Веной и в западной половине империи уже использующийся как лингва франка немецкий или понимаемый здесь, в родных краях, большинством простолюдинов венгерский язык? Хотя у первого нашлись свои сторонники, большинство приняло напутствие Дь¸рдя Бешшенеи48: «Все нации ученость на своем наречии постигли, а на чужом же – никогда»49 . Смена латыни и немецкого венгерским языком началась в 1791–1792 годах законами о народном просвещении и завершилась статьей II закона от 1844 года. Эта статья сделала венгерский язык не только языком общего образования, но и языком законотворческой деятельности, административного управления и судебного производства.

Другой центральный вопрос политического мышления этих двух столетий проистекал из того этнического и языкового состава населения, проживавшего в венгерских государственных территориальных образованиях, который в XVI–XVII веках коренным образом трансформировался. В конце XV века родным языком почти 75–80 % населения, численность которого оценивается примерно в 3,3–3,5 млн че- ловек, был венгерский. К концу XVIII века численность населения

296

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

возросла почти до 10 млн, но процентная доля венгров в нем вследствие кровавых потерь в войнах и появления различных переселенцев сократилась до 30–40 %. Без учета Хорватии и Пограничного сторожевого края эта пропорция выглядела чуть лучше, но и в этом случае составляла всего лишь 48 %50 . В Средние века и в начале Нового времени, когда языком административно-государственного управления была латынь, а также немецкий, и разноязычные крепостные, 90 % населения страны, не принадлежали к политическому сообществу, эта языковая и этническая пестрота не доставляла каких-либо особых хлопот. Однако с переводом венгерского языка на роль господствующего это стало источником неизбежных и неиссякаемых раздоров. Мыслители эпохи Просвещения и эпохи реформ, начиная с Бешшенеи и Сечени и кончая Кошутом, полагали, что в рамках гражданского переустройства,

âрусле распространения правового пространства, невзирая на языковые и этнические различия, инонациональное население будет само склоняться к мадьяризации в смысле приобщения к венграм на уровне языка и чувств. Разница между ними проявлялась разве что в том, что

âто время как Сечени, Вешшелени и Деак считали правильной ассимиляцию длительную и мирную, то есть основывающуюся на образчи- ках моральных и культурных ценностей, то большинство не находило ничего отталкивающего и зазорного в применении более агрессивных и насильственных методов.

Но события, последовавшие за мартовскими идами 1848 года, быстро развеяли оптимистические надежды и иллюзии венгерской элиты конца XVIII века и эпохи реформ. Стремления к установлению венгерского национального государства вызвали не только сопротивление веры, что было предсказуемо, но и побудили невенгерские народы венгерских земель сформулировать свои национальные цели и задачи. Сербская, румынская и частично словацкая верхушка требовали территориальной автономии в соответствии с границами языковых ареалов. А хорваты – и того больше: статуса равноправной нации, такого же, как у венгров.

14 апреля 1849 года зажатые в клещи меж венским имперским мышлением и национальными устремлениями венгерские революционеры провозгласили независимость Венгрии и свержение дома Габсбургов с венгерского трона. Одновременно с этим они переосмыслили

297

Иãнац Ромшич

свою политику в отношении национальностей, оказавшуюся убого-ме- лочной. 28 июля они вынесли решение, которое предоставляло всем невенгерским общинам право свободного пользования национальным языком в церковном и мирском обиходе, а также на законодательных собраниях и в школах51 . Однако дальше этого пошли лишь немногие. К числу этих немногих относится граф Ласло Телеки, который в каче- стве посла революционного правительства уведомлял Кошута из Парижа: «Не только Австрия приказала долго жить, но умерла и Венгрия святого Иштвана. …Свобода, равенство и братство, этого еще не довольно. Народы хотят жить своей национальной жизнью. Мы должны установить такой строй, посредством коего отсутствие единства нации они восполнят согласованием и почитанием прав личности и нации»52 .

Над вопросами совокупности прав индивидуальных (прав гражданина) и коллективных (прав нации) и их взаимоотношений, то есть вопросами внутреннего устройства венгерского буржуазного государства и системы внешних отношений страны после Вилагоша много размышляли ведущие представители правящего класса Венгрии, в равной мере и на родине, и в эмигрантской среде за границей. Из эмигрантских лидеров наибольшего внимания заслуживают раздумья Кошута. Фундаментальными идеями его проекта конституции от 1851 года являлись децентрализованная государственная структура и демократическое самоуправление. И подобно тому как это было в решении 1848 года, для каждой нации предусматривалось, что в тех селах и комитатах, где они составляют большинство проживающего населения, они могут свободно пользоваться своим языком и развивать культуру. Наряду с преобразованием внутренней структуры государства Кошут и его сподвижники хотели бы строить на новых основах и внешние связи государства. Они придерживались убеждения, что после завоевания независимости Венгрия должна вступить в конфедерацию с другими нациями региона, и прежде всего с освободившимися в XIX веке из-под турецкого ига балканскими народами. Сначала, еще в Видине, Кошут разработал проект государственного союза между Польшей, Венгрией, Хорватией, Сербией и румынскими княжествами, а затем в 1862 году изложил на бумаге план так называемого Дунайского союза, иначе Дунайской конфедерации. Эта последняя могла бы состоять из Венгрии, Трансильвании, Румынии, Хорватии и Сербии53 .

298

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

Из политиков, оставшихся на родине и вернувшихся из эмиграции через несколько лет, выделялся Ференц Деак, который в равной степени сыграл ключевую роль и в разработке основных принципов для перевода австрийско-венгерских отношений на новый фундамент, и в заключении Австро-Венгерского соглашения 1867 года. «Отечественный мудрец» по сути переформулировал заново свою точку зрения эпохи реформ. То есть он утверждал, что «венгерская конституция и законная автономия Венгрии не противоречат существованию Австрии и ее власти, более того, эти две вещи прекрасно уживаются друг с другом». С другой стороны, добавлял он, полемизируя с Кошутом, замирение составляет насущную международную необходимость, поскольку «заграница» вновь сделала это очевидным: «Нам все равно, есть ли Венгрия, нет ли ее, но в наших интересах, чтобы в Центральной Европе существовало и было великой державой такое государство, которое мы называем Австрией». «Сила государств, – продолжал он далее свою мысль, – не является абсолютным понятием. Во времена Лайоша и Матьяша Венгрия была великой и сильной не потому, что ее князья были мудры, а народ храбр, но и потому, что тогда она относилась к крупнейшим странам Европы. Англия тогда не была объединена с Шотландией, многие части современной Франции существовали отдельно от нее, в Германии и в Италии было много властителей, Россия не могла сладить с Польшей, и только турецкая сила была неоспорима, огромна и авторитетна. Однако сколь велики ныне размеры европейских государств! 20-миллионную Италию с ее толковым и смышленым народом, процветающей торговлей, множеством прекрасных портов мир все еще не считает великой державой! Разве сможет Венгрия встать вровень среди них, вклинившись между двумя громадными империями – российской и немецкой? А если мы захотим создать конфедерацию с другими народами, разве у нас не будет общих дел, которые нужно решать сообща вместе с ними? Разве нам не нужно будет справляться с ними совместно? И не будем ли мы вынуждены смириться и

ñидеей делегаций?»54

Âсфере урегулирования межнациональных противоречий в Венгрии ведущие круги отечественной венгерской политической элиты, забывая об одном из поучительных уроков 1848–1849 годов, все-таки свернули обратно к сформулированной в эпоху реформ концепции национально-

299

Иãнац Ромшич

го государства, то есть к исключительно венгерскому характеру делового обихода в административно-государственной жизни и требованию языковой мадьяризации. Тут и Деак не стал исключением. «Венгрия, – так выразил он свою мысль, отвечая на пожелания трансильванских румын в 1860 году, – основывается не на объединении отдельных наций, автономных, обладающих отдельной территорией и имеющих особые политические права, венгерскому общественному праву эта идея незнакома. Здесь тоже есть различные национальности, у них могут быть и даже есть законные национальные права, но у них нет обособленного полити- ческого статуса, нет особо выгороженных отдельных территорий, нет таких прав, которые прямо полагались бы им только как особой, политически обособленной нации. Здесь все земли – это земля Венгрии, все жители – граждане Венгрии, и никто не ограничен в своих гражданских правах по национально-этническому признаку»55 .

За приведенные выше понимание нации и идею государства, которые нашли свое отражение и воплотились в законах 1868 года, крепко держались и поколения после Австро-Венгерского соглашения, а представления национальностей, возлагавших надежды на федерализацию страны или ее разделение на отдельные кантоны по швейцарскому образцу, причисляли к категории «громоздких и неуклюжих полити- ческих структур».

Наряду с идеей о восстановлении прежнего единства венгерского государства, росте самостоятельности внутри империи и культурноязыковой гомогенизации, то есть о национальной государственности, в мышлении венгров XVIII и в особенности XIX века появились ностальгическая тоска по былому величию и влиятельности средневекового Венгерского королевства и жажда обрести все это вновь. В эпоху реформ эти страстные мечты не соединились в конкретную и детально продуманную политическую программу. Однако в виде не имеющей четких очертаний, но желаемой возможности, которой надлежит стремиться достичь, это указали как картину будущего многие наши политики и общественные деятели. К ним относились Иштван Хорват, Бенедек Вираг и многие их соратники из мелкого дворянства, которые во времена наполеоновских войн мечтали о воссоздании с французской помощью независимого Венгерского королевства, включающего в себя Сербию, Боснию, Далмацию и даже Болгарию56 .

300