Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Преемственность и прерывистость в êóльтóрном наследии

кипели столь могучие споры, что их и сегодня нельзя обойти вниманием. «В эпоху героев горожане бросили на ниву народной мудрости семена духовных ценностей, и расцвет продолжался до тех пор, пока их питала культура. Ныне на полях искусства растет один плевел, это печально, но такова историческая необходимость» (Ийеш, 1938, 280). В современную эпоху эти слова прозвучат безнадежно устаревшими, по сравнению с утверждением, согласно которому «так называемое народничество противостоит демократии» (Игнотуш 1989, 97). Уважения заслуживает искренность, с которой Артур Кестлер вменял в вину своей матери, что та «ни на миг не переставала считать венгров варварами, и хотя она жила в Будапеште более полувека, она так и не снизошла до того, чтобы выучить венгерский».

Не будет преувеличением умозаключить, что в этих с виду столь полярных взглядах одинаково проявилась провинциальность, о которой в свое время говорил американский поэт. Один лагерь утверждал, что Будапешт «видимо, был настоящей столицей страны, глубоко чуждой ее народу» (Ийеш 1938, 30), другой лагерь рассуждал, что «дух Будапешта был непостоянен» […] «Париж и Дебрецен породили сам ход истории, Будапешт – мечты о ходе истории» (Игнотуш 1989, 122–123). Ранжирование венгерского культурно-исторического наследия представляет собой соблазн, от которого лучше держаться как можно дальше. В десятилетия, последовавшие после 1945 года, коммунисти- ческие публицисты постоянно ворошили национальное самосознание и пытались заставить людей поверить, будто в Венгрии в принципе не существовало городского сословия, устои которого глубоко коренились «в народных традициях, в народной мудрости и самобытном твор- честве» и которое «всеми силами противостояло пустым лозунгам»

(Мараи 2004, 35). Определяющую движущую силу венгерского этноса Бабич видел в дворянском сословии, Ийеш – в крестьянском, Мараи – в городском. Видимо, сложно объединить в сознании три данных фактора, тем не менее к этому надо стремиться, не забывая по возможности о культурном наследии рабочего класса.

Можно ли представить себе новый виток в давнем споре так называемых гражданских и народных ценностей? «В культурном плане Венгрия настолько прикипела к Западу, – писал Лайош Фюлеп в колонке на страницах Ответа â 1934 ãîäó, – ÷òî даже Восток стал известен ей

381

Михай Сеãеди-Масаê

только при посредничестве Запада. Только та часть восточных ценностей была осознана венгерской общественностью, которая незадолго до того уже была принята и осмыслена Западом» (Фюлеп 1976, 56). Впрочем, даже в этом утверждении чувствуется односторонность, обусловленная актуальной политической ситуацией тех лет. Возможно, Деже Костолани, Леринц Сабо, Бела Хамваш и Шандор Вереш познакомились с восточной культурой исключительно при посредничестве Запада, но сама венгерская интеллигенция – от тибетолога Чомы Кереша и тюрколога Армина Вамбери до семитолога Игнаца Голдзихера – играла не последнюю роль в многогранном раскрытии этой культуры. И все это вместе опять-таки не меняет тот факт, что даже сторонники так называемого народничества не отрицали принадлежность Венгрии к западной культуре. Здесь можно ссылаться не только на Ласло Немета, но и на слова Ийеша, который заключил: «Венгров сделал венграми именно Запад».

Поскольку венгерская идентичность представляет собой понятие, меняющееся с ходом времени, изменилось также понятие Запада в контексте данного сообщества. Обычно принято говорить о том, что в нача- ле двадцатого века сторонники обновления венгерской культуры искали поддержку за пределами немецкого языкового ареала. Однако даже это утверждение справедливо не на все сто процентов, поскольку формирование музыкального стиля Белы Бартока неразрывно связано с наследием Рихарда Вагнера и самые яркие поэты журнала Нюгата считали своими духовными учителями не только Ницше или Фрейда, но и Рильке или Гофманшталя. Не говоря уже о круге Балажа Белы и Дьердя Лукача, которые считали чрезвычайно важным знакомство с немецкоязычной литературой. В эпоху Третьего Рейха авторы только из полити- ческих соображений вынуждены были подчеркивать, что «немецкое влияние в венгерской литературе проявляется в столь незначительных мелочах, что о нем не стоит даже упоминать» (Ñàáî 1934, 8), èëè «в прошлом венгры являлись национальностью ровно настолько, насколько они противостояли всему германскому» (Ийеш 1938, 267). Та же самая политическая ситуация обозначила в искусстве тех лет идеал, который Кодай, стремившийся как можно больше отдалиться от немецкой культуры, сформулировал следующим образом: «искать глубины не в сложности, найти ее в простоте» (Кодай 1939, 41). В настоящее время эти утверждения кажутся уже преувеличенными. От провинци-

382

Преемственность и прерывистость в êóльтóрном наследии

альности можно избавиться только путем перевода – в самом широком смысле путем освоения иностранной культуры. В сообществах носителей так называемых малых языков существует особая потребность освоения других культур. Венгерское этноязыковое сообщество не просто является смешанным по происхождению, сама его культура с самых давних пор формировалась под влиянием самых различных традиций.

Сложно было бы отрицать, что у самого перевода также есть пределы. Один венгерский музыковед еще во второй половине девятнадцатого века пытался мотивировать национальную специфику некоторых сфер венгерского искусства тем, что венгры «сильнее выделяют первый слог, благодаря чему он звучит несоразмерно длиннее следующего безударного» (Барталуш 1876, 15). На первый взгляд беспомощно звучащее утверждение уже не покажется таковым, если мы хотя бы бегло посмотрим на венгерскую поэзию во французском переводе или послушаем, как звучит по-французски «Крепость герцога с синей бородой». Общеизвестно, что во французском языке ударение падает на последний слог, и как минимум поэтому сложно провести соответствие между венгерской и французской системами стихосложения. По тем же самым причинам оригинальная мелодия сильно и не в лучшую сторону меняется, если петь по-французски одноактные оратории Бартока. Действие Мира на Итаке разворачивается в гомеровскую эпоху, таким образом, в данном романе нет ничего такого, что Янош Хорват называл «национальным по содержанию». Если мы будем сравнивать венгерский текст с французским переводом, выполненным в 1995 году Евой Барр, мы поймем, что во французском тексте теряется своеобразие стиля Мараи, непереводимое на другие языки. В потоке сознания трех главных героев, напоминающем Улисса, практически незаметен переход между различными временными периодами, в то время как во французском языке чередование различных прошедших времен производит впечатление однозначно несхожих друг с другом временных отрезков. Сравнительное литературоведение – первый журнал по данной тематике с 1872 по 1890 год выпускали Самуел Брашшаи, предвосхитивший генеративную грамматику задолго до ее возникновения, и литературовед-позитивист Гюго Метцл, – может дать больше аргументов для определения венгерской национальной специфики, чем общественная наука, которая рассматривает специфику венгерской литературы как аксиому.

383

Михай Сеãеди-Масаê

Разница между культурой оригинала и культурой перевода может быть больше или меньше. Это может быть связано либо с историческими обстоятельствами, либо с тем, насколько тесно соприкасались конкретные культуры в диахронии. Перевод венгерских песен ярко иллюстрирует, насколько сильны различия между венгерским языком и языками индоевропейскими, в то же время не стоит закрывать глаза на влияния истории культуры в ходе истории. После латинского, языком, который сильнее прочих наложил отпечаток на венгерский язык, был немецкий. Многие венгерские тексты легче перевести на немецкий, чем на английский или французский, поскольку в период обновления языка многие слова и выражения в венгерском языке возникли путем калькирования соответствующих немецких эквивалентов. Ограничусь единственным примером, название A rajongok (энтузиасты, досл. роящиеся) гораздо легче перевести на немецкий, чем на другие языки, поскольку глагол был образован от существительного raj – куча, стая – по образцу немецкой модели «der Schwarm – der Schwarmer» (Барци 1994, 252).

Поскольку всемирная глобализация повлекла расширение ареала функционирования английского языка – при Интернет-переписке коммуниканты, как правило, избегают употребления надстрочных знаков, обозначающих венгерские долготы, и в венгерских городах все чаще появляются надписи на английском языке, – сегодня, как никогда, надо учитывать специфику венгерского языка. Дело в том, что венгерское этнокультурное сообщество столетиями мало контактировало с английским этнокультурным сообществом, кроме того, фонетический и грамматический строй данных языков существенно отличаются друг от друга. Это, в частности, объясняет тот факт, что английские переводы ключевых произведений венгерской литературы часто остаются без отклика в читательской среде, и то же самое можно утверждать о значительной части переводов английской литературы на венгерский язык. Художественная ценность литературного произведения неотделима от его известности – не существует шедевров, которые никто не читает. Соответственно, зарубежная известность некоторых венгерских романов, пьес, поэтических сборников, даже научных текстов существенно ниже их известности у себя на родине, поскольку известность того или иного произведения внутри страны далеко не однозначным

384

Преемственность и прерывистость в êóльтóрном наследии

образом соотносится со степенью потенциальной переводимости данного произведения. То, что Дэже Сабо называл «неординарным лицом венгерской литературы», по-разному будет трактоваться венгерскими и иностранными читателями. Не будет преувеличением утверждать: национальная специфика венгерского стихотворения, романа, пьесы или научной статьи гораздо явственнее проявляется в тех чертах, которые являются непереводимыми на другой язык. Успех перевода в большей степени определяется тем, насколько хорошо переводчик знает культуру, на язык которой переводит, чем степенью его компетенции в венгерском языке. Конкретизируем данное утверждение: многие переводчики Гамлета владели английским языком лучше, чем автор Толди, но только перевод Яноша Араня стал частью венгерской литературы. В данной связи можно упомянуть бесчисленное количество венгерских стихотворений, которые для венгерского читателя являются шедеврами, чего нельзя сказать об их переводах на иностранные языки. Венгерскую литературу мало читают за рубежом, и это не в последнюю оче- редь обусловлено неудачными переводами.

Этот факт не принадлежит к числу общеизвестных, поскольку в Венгрии сравнительно мало занимаются анализом художественного перевода, хотя подобный анализ мог бы существенно расширить наши познания о специфике венгерской литературы. Вердикт о качестве переводов венгерской литературы на иностранные языки в принципе должны были бы выносить носители соответствующих языков, в то время как мы должны были бы исследовать специфику перевода иностранных произведений на венгерский язык. Поскольку наше этноязыковое сообщество сравнительно немногочисленно, мы вынуждены впитывать в себя иные культуры, что не всегда способно увенчаться успехом. Я намеренно приведу здесь в качестве примера одно из ключевых произведений всемирно известного автора, о котором венгерская читающая общественность знает: переводчик в течение многих лет плотно занимался текстом, который он перевел на венгерский язык, и этот текст существенно повлиял на его оригинальное творчество. Процитирую только одну фразу, из конца че- тырнадцатой главы Улисса, действие разворачивается в роддоме, и эта фраза звучит как «Dusty Rhodes» (Joyce 1960, 360). Это односоставное предложение на основании его звучания может быть переведено как: «пыльные дороги» (dusty roads), в то время как орфография второго

385

Михай Сеãеди-Масаê

слова отсылает читателя одновременно к острову Родос и к политику Сесилу Родесу (1853–1902), игравшему важную роль в африканской колониальной политике, многократно упоминаемой в романе. Во втором венгерском переводе книги, выдержавшем многие переиздания, венгерский эквивалент данного предложения дословно звучит как «Гриф нужды» (Joyce 1974, 531) и не реализует ни одну из трех указанных смысловых потенций предложения. Очевидно, переводчик пытался составить здесь каламбур, подобный оригинальному. Однако тем самым он упустил две существенные составляющие исходного каламбура: отсылку к античному греческому миру и интерпретацию Британской империи. Обе реминисценции играют ключевую роль в структуре романа, который, как известно, может быть истолкован как описание Одиссеи и одновременно как описание английской агрессии с точки зрения ирландца. О том, что переводчик не задумывался о реминисценциях, скрытых в оригинале, свидетельствует также тот факт, что, когда данное словосоче- тание снова появляется в пятнадцатой главе, где действие происходит в Вальпургиеву ночь в борделе (Joyce 1960, 616), в венгерском переводе ему дословно соответствует имя собственное «Dusty Rhodes» (Joyce 1974, 589). Я могу здесь привести еще неограниченное число примеров из других частей романа, которые свидетельствуют о том, что перевод отли- чается от оригинала не только вследствие разрыва между означающим и означаемым в переводе, но и вследствие того, что переводчик, по большому счету, не задумывается о глубинном смысле означаемого либо означающего. Речь здесь не только о том, что читатели, не знакомые с английским оригиналом, не могут в переводе почувствовать внутреннюю мотивировку оригинала, но также о том, что между «оригиналом» и «переводом» не возникает диалога, поскольку переводчик не учитывает специфику венгерского языка. Венгерский язык, подобно немецкому, скорее тяготеет к установлению этимологии слова, чем к фонетическим либо к орфографическим каламбурам. Именно этим можно мотивировать тот факт, что перевод романа Джойса на венгерский язык не вполне удачен, а также тот факт, что произведения Петера Эстерхази лучше воспринимаются в немецком, нежели в английском переводе.

«Какими бы универсальными ни были понятия, тем не менее, дословно их перевести на другой язык невозможно» (Боннефой 2000, 48). Заключение одного из лучших переводчиков последних десятилетий

386

Преемственность и прерывистость в êóльтóрном наследии

таит в себе предположение, что перевод с одного языка на другой означает не просто «установление эквивалентности между словесными конструкциями двух языков», íî «непрерывную борьбу языков с собственной сущностью» è «столкновение одного образа мыслей с другим» (Боннефой 2000, 221, 222, 224).

Несколькими десятилетиями раннее сходные предположения высказывал Костолани: «Мы можем дословно понять друг друга, и все же навек останемся чужими», – утверждал он (Костолани 1979, 81), исходя из данного утверждения, он делает следующий вывод касательно судьбы венгерской литературы: «Пусть не обманывают себя даже самые выдающиеся, самые успешные авторы, чьи книги волей случая попадают на заграничный книжный рынок, пусть им не кажется, что они пробьют своей булавой стальные ворота славы. На чужбине их шедевры навечно останутся – желанными или нежеланными – гостями. Не важно, что уготовано им за рубежом. Важно, что уготовано им дома. Как бы мастерски ни перевели на другой язык их стихи, рифмы будут тускнеть, диалоги – запинаться, замыслы – угасать. В нашем колдовском искусстве вся соль именно в форме, в оттенках. Мы все живем смутными воспоминаниями, которые уходят корнями в прошлое, видениями, галлюцинациями, отзвуками слов, таинственным эхом отдающимися в пещерах столетий. К сожалению, я не могу выразить свою мысль точнее, но душа литературы проистекает из духа языка. […] Любая великая поэзия подобна семье. Члены семьи могут рассказывать бессмысленные и непонятные постороннему человеку истории из жизни ребенка, которого все они когда-то знали, вспоминают о ÷åì-òî, о чем чужой человек помнить просто не может, и улыбаются. Примерно так же дело обстоит с поэзией. Она проистекает из духа языка, которому мы все причастны, вне зависимости от наших политических убеждений. Мы не гордимся тем, что остаемся верны нашей вере в язык. Мы сами есть эта вера. Мы не признаемся, что только вместе с ней, через нее, благодаря ей мы дышим. Мы сами есть наш язык. Кровь может превратиться в воду, она может и бунтовать, но эта духовная связь ненарушима, непоколебима» (Костолани 1976, 18–19).

Боюсь, что первую часть этого благородного пассажа уже сложно будет воплотить в жизнь, поскольку современный мир движется в сто-

387

Михай Сеãеди-Масаê

рону интеграции. Пожалуй, в качестве самоуспокоения можно сослаться на тот факт, что Костолани, провозглашавший непереводимость литературы, перевел на венгерский язык большое количество иностранных текстов, поскольку отдавал себе отчет в том, что перевод является необходимым средством межэтнических контактов. Вполне осознавая, что для развития венгерского национального самосознания в перспективе грядущих перемен мы должны взвешивать трудности и возможности перевода, я обязан высказать здесь более реалистичное умозаключение, отличное от возвышенных идей моего великого предшественника, меня вынуждают к тому изменившиеся исторические обстоятельства.

В соответствии со своими профессиональными ориентирами я бы охарактеризовал венгерскую национальную идентичность как языковое сообщество, культуру и образ мыслей, которые объединяют художников, мастеров декоративно-прикладного искусства, музыкантов, поэтов, чтецов, организаторов культурной жизни, философов, ученых и других представителей самых разнообразных профессий. Каких бы политических взглядов мы ни придерживались, вместе мы несем ответственность за формирование такой культуры, в рамках которой мы взаимно будем осознавать, насколько мы зависим друг от друга. Венгерская культура, от самых истоков ее существования, складывалась как результат различных взаимовлияний, но только тогда стала жизнеспособной, когда создала такие произведения искусства, которые другие культуры неспособны были создать на соответствующем уровне. Только в этом случае мы можем надеяться, что сбудется пророчество, которое больше ста семидесяти лет назад произнес один из выдающихся мыслителей венгерской нации, результаты деятельности которого распространялись в самые разные сферы культурной жизни, и поэтому любой венгр, вне зависимости от рода занятий, с почтением относится к его наследию. «Не клеветать, не презирать вынужден будет справедливый судия, но почитать нас, венгров, если мы пойдем на риск во имя родного языка, без которого не может существовать ни одна нация, поскольку мы не нападаем на другие народы, но уважаем и почитаем их, и если мы направим все наши помыслы лишь на преуспевание и просвещение, то мы сохраним для человечества нацию, которой, возможно, посчастливилось в своем собственном развитии, и не будет нам стыдно перед создателем».

388

Преемственность и прерывистость в êóльтóрном наследии

ЛАСЛО ВЕГЕЛЬ

ВЕНГЕРСКИЙ ЛАБИРИНТ

Обманчивая иãра в отличия

ßсоциально адаптировался в Югославии – в той стране, где сталкивались друг с другом европейские национально-культурные различия. Словения считала себя органичной частью Запада, и в гораздо большей степени, чем Венгрия. Хорватии больше всего была по душе мысль о Центральной Европе, а Сербия и Македония тяготели к Балканам. Перед моими глазами разворачивался пестрый, богатый оттенками и противоречивый мир национального своеобразия. Этому способствовали также живое присутствие боснийского мира и средиземноморской по своему характеру культуры Адриатического побережья. В этом многоликом мире я чувствовал себя как рыба в воде. Я выступал не только любознательным наблюдателем, но и сам был причастен к этим внутренним расхождениям, несовпадениям и противоположностям взглядов. Я присутствовал в этом процессе своими книгами, произведениями, участием в общественной жизни.

ßмог одновременно наблюдать себя

èизнутри, и снаружи

ßпараллельно проживал внутреннюю и внешнюю венгерскую сущность. В мире, составленном из мозаики зеркал, я почти ежедневно сталкивался с вопросом: «Что такое венгр?». Я становился напротив каждого из зеркал, ответ был разным каждый раз, и это ввергало меня в соблазн и искушение. Я получил один ответ в Сербии и совсем другой – в Словении. Я иначе думал о венграх на берегу Адриатики и по-друго- му – в Воеводине. Потому что видел себя в совсем другом зеркале. Но суммировав ответы, воспроизведя и вызвав к жизни вновь всю систему

389

Ласло Веãель

зеркал, в хаотическом смешении культур, в отражающей друг друга игре зеркал, в мире лингвистических забав я растерялся и почувствовал себя неуверенно.

Так из-за чего же я ощутил неуверенность? Почему я каждый раз сталкиваюсь с другим образом? Ведь речь-то идет всего лишь об игре в различия, один раз – обманчивой, другой раз – жестокой, – убеждал я сам себя. Я внимательно наблюдал, как определяют себя самих словенцы, сербы, македонцы, хорваты. Часто слово в слово так же, теми же стереотипами и сомнениями, как и я. Или как венгр из Венгрии. Мы не можем ужиться вместе? Бранимся? Затеваем ссоры и свары? Они тоже. Мы были оборонительным бастионом христианства? Они тоже. Мы смиряемся с предназначенной нам судьбой? Мы храбры и добродетельны? И они такие же, я слышал это бесчисленное множество раз. Умеренны и воздержанны? Страстны и порывисты? Естественно, они тоже такие. Венгерский финитизм1 ? Хорватский финитизм? Наша численность уменьшается, и мы мало-помалу исчезаем? У нас отсутствует национальное чувство? И у них тоже. Все те определения и характеристики, которые я знал в приложении к венграм, я услышал и от них. Да только все их они относили к себе. Это невозможно, думалось мне, что хитроумные уловки самовосприятия в конце концов могут привести к признанию сходства.

Я убедился воочию, что мы строим из одних и тех же элементов, но все-таки отличаемся друг от друга. Детали совпадают, а готовое произведение – нет. Наши движущие мотивы одинаковы, а наши истории разнятся. Отличается язык, на котором мы рассказываем о случившемся с нами, из чего складывается целостная картина. И отличается последовательность, в которой мы расставляем наши мотивы. И этого как раз оказывается достаточно.

Венгерские антиномии

Я родился аккурат перед тем, как разразилась Вторая мировая война2 , на северном берегу канала имени Франца-Иосифа в Сенттамаше3 . На той воображаемой пограничной линии, о которой много раз заходила речь позднее, хотя название села не играло роли за переговорными

390