Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

Европой, а лишь тот узенький кусочек из всего громадного многообразия явлений этих двух миров, с которым сталкивался лично я. И в этом месте я сопоставлял не две системы или две разные культуры, это уже сделано во многих сотнях книг и исследований, я и сам писал об этом не раз. Я хотел бы дать отчет о некоторых личных воспоминаниях и впечатлениях.

Однажды, проводя однотипный массовый тест, меня попросили назвать три явления, которые мне нравились, и три явления, которые не нравились в Америке. Это показалось мне подходящими ограничи- тельными рамками.

Мне пришлась по душе улыбка на лицах американцев. Я имею в виду не обязательное, по-видимому, предписание «улыбайтесь», а то, что чаще проявляется идущий от сердца радостный оптимизм, которым лу- чатся лица профессоров и студентов, продавцов в магазинах и официантов, репортеров в утренних новостях и тех, у кого они берут интервью, чем у нас, в Венгрии. Наверняка у них тоже есть свои проблемы и заботы, но они не хотят сразу же выплескивать свое плохое настроение на того, кто как раз подвернулся под руку в данный момент. Моя первая секретарша-американка по имени Мадлен ле Вассо с бесконечным самопожертвованием ухаживала сначала за своей неизлечимо больной матерью, потом за мужем, который боролся со смертью. У нее была тяжелая жизнь. Однако когда я входил в ее комнату, на ее лице всегда была улыбка; она никогда не жаловалась. Другая изящная молодая девушка, секретарь на кафедре, перенесла операцию – у нее вырезали ракую опухоль, и после химиотерапии у нее выпали волосы. Она шутила, с улыбкой демонстрировала свой парик и новую шляпку и с неподражаемо милой естественностью спрашивала, как она идет к цвету ее лица.

Когда мы возвращались домой после довольно долгого времени, проведенного за границей, на нас регулярно обрушивались жалобы. Каждая из них была совершенно правомерна, но все же в таких случаях имеет значение не только трудность проблемы, но и то, кто как относится к своей беде. Когда мы еще только начинали переезжать туда-обратно и, возвращаясь в Будапешт, на вопрос «Как дела?» я осмеливался отвечать с безмятежной улыбкой «Хорошо!», меня всегда переспрашивали: «Правда, хорошо? Да, тебе легко, ведь ты живешь в Америке…» Позже я стал осторожнее. Я готовился высказать несколько жалоб, и после того как излагал их, мы тут же оказывались настроены на одну волну.

171

Янош Корнаи

Мы с радостью убедились на опыте, что американцы, с которыми мы имели дело, вели себя корректно и порядочно. Сейчас я не пытаюсь сравнивать, при каком общественно-политическом строе или в какой из двух стран чаще встречаются злоупотребление властью, коррупция или политический обман. Я подразумеваю мелкие рядовые события в жизни. Если я расплачиваюсь в магазине, полностью ли сдают мне сдачу? Если рабочий обещает, что придет в среду в 9 утра, действительно ли он появится в среду точно в 9 часов? Если обратиться за разъяснением в телефонную справочную службу, будет ли ответ точным? Если оставить на автоответчике сообщение с просьбой перезвонить, перезвонят ли мне? Мы гораздо реже разочаровывались в корректности людей и правдивости их слов в Кембридже, чем в Будапеште.

В Америке тоже существует теневая экономика, но в гораздо меньших объемах, чем в Восточной Европе. Даже если нам и доводилось с нею сталкиваться, то она действовала по каким-то более корректным правилам, чем у нас дома. При переезде мы нуждались в некоем универсальном помощнике, мастере на все руки, который мог бы просверлить дырку в стене, перенести на другое место электрическую розетку, собрать и повесить книжную полку. Стив пришел после рабочего дня и все сделал, за исключением карнизов и штор. Днем он работал в фирме по изготовлению штор, и у него было такое ощущение, что с его стороны будет некорректно своей теневой экономической деятельностью создавать конкуренцию своему собственному работодателю.

Мне импонирует профессионализм и железная трудовая дисциплина людей. С кем бы мы ни вступали в контакт, на каком бы уровне и в какой бы сфере деятельности он ни происходил, ощущалось, что че- ловек разбирается в своем деле и выполняет свою работу на совесть. И это справедливо не только в отношении высококвалифицированных специалистов, как, например, наш доктор по оказанию первичной медицинской помощи (его должностные обязанности примерно совпадали с функциями нашего семейного врача), который день за днем следит за новейшими достижениями врачебной науки и сразу же замечает, если меняется отношение к какому-то виду терапии или медикаменту. Мастер по ремонту видеокамер, автослесарь или маляр-штукатур (во всяком случае, у нас сложилось такое впечатление) имеет лучшую подготовку и больше сосредоточен на своей работе, чем его коллеги в Венгрии. Люди меньше отлынивают от работы и меньше занимаются

172

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

пустой болтовней. Для нас обрел зримые черты такой тип, как «американский трудяга», то есть американец, работающий с полной отдачей. Конечно, не все принадлежат к этому самому типу даже там, в Америке. Да и у нас на родине не совсем неизвестен понимающий в своем деле и ударно работающий специалист, и сейчас их количество как будто растет, но не думаю, что ошибусь, если буду утверждать, что в Америке это явление гораздо более распространенное. Это один из важнейших источников американского роста и высокой производительности.

А теперь перейду к трем негативным явлениям из своего опыта. Начну с языка, с которым у меня было много проблем. Конечно, с этим английский язык с его необычайной выразительностью ничего не может поделать, во всяком случае с произношением, которого не осилить человеку, выросшему в другой стране, и поразительно богатым лекси- ческим запасом. Очевидно, что проблемы у меня с лингвистическими способностями. Вот две из оплошностей, допущенных мной в первые годы. На экзамене по правилам дорожного движения в Бостоне инспектора по регулированию движения показывали мне разные дорожные знаки, а я должен был объяснять, что они означают. По поводу одного из них (No hitchhiking – «Автостоп запрещен») я ничуть не сомневаясь произнес No hijacking – «Угон автомобилей и самолетов запрещен». Весь отдел регулирования дорожного движения рухнул от хохота – тем не менее права я получил. На одной моей университетской лекции зашла речь о проблемах складирования и хранения запасов. Когда я в третий раз произнес Whorehouse – «Бордель» вместо Warehouse – «Товарный склад», слушатели громко рассмеялись. Позднее мое знание языка, безусловно, выросло, но трудности у меня возникали до самого последнего дня, если мне нужно было разбирать чудной английский китайских или японских студентов или когда я пытался понять информацию, небрежно протараторенную мне по телефону.

В качестве другого негативного опыта упомяну проблему посерьезнее. Меня очень смущало и задевало, насколько общественная ментальность проникнута своего рода провинциализмом. Правда, речь идет о провинции весьма крупных размеров. Однако же по сравнению с тем, какую центральную роль играют США в мировой политической, экономической и научной жизни, страна очень сильно повернута внутрь,

173

Янош Корнаи

углублена во внутренние дела. Хорошим средством для усвоения этого служит анализ вечерних новостей на трех крупнейших телевизионных сетях, в сильной степени формирующих общественное мнение. Очень редко звучат новости, которые не об Америке. И если вдруг в репортаже заговорят о каком-то зарубежном событии, оно обязательно какимто образом будет связано с Америкой. Европа, и в особенности страны поменьше, гораздо более открыты навстречу миру.

И наконец, еще одно характерное явление, к которому у меня амбивалентное отношение: вечный оптимизм американцев и их непогрешимая вера в действие. Если на какой-нибудь регион обрушивается природный катаклизм, и людям дают высказать свое мнение об этом, то большинство из них не отвечает удрученным голосом и не требует вмешательства и немедленной помощи со стороны государства. Вместо этого можно услышать такое: «Как-нибудь справимся с этой напастью… Что-нибудь решим… Да, мы начнем все заново…» И уже начинают рассказывать, как приступить к решению, какие у них планы. Отношение к беде по принципу «помоги себе сам» прекрасно и достойно подражания.

Однако эта готовность немедленно действовать нередко сопровождается наивностью и недооценкой сложности ситуации. Если американец видит проблему, он уверен, что она поддается решению. Он и представить себе не может, что существует такая проблема, которая неразрешима. Он склонен немедленно внести свое предложение и вслед за этим тут же начать наводить порядок. К сожалению, его представления подчас основаны на упрощенном описании ситуации и предполагают примитивные методы решения.

Готовность к быстрым действиям во многих случаях способна творить чудеса; там, где европейские Гамлеты и Обломовы рефлектируют или примиряются с тем, что ничего изменить нельзя, американцы мобилизуют все силы. Зато в других случаях внезапная и непродуманная активность может завести на ложный путь. Достаточно вспомнить (здесь я несколько забегаю вперед) тех американских консультантов, которые после крушения коммунистического режима сразу же знали, что надо делать, и везде предлагали однотипные решения. Случалось, что где-то они оправдались и пришлись к месту, а случалось и так, что это приводило к катастрофическим последствиям.

174

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

Дружеские узы

Дружба – это моя жизненная потребность. Конечно, разные дружеские связи могут отличаться по интенсивности чувств, степени откровенности, частоте совместного времяпрепровождения. Но все же чувствуется пограничная линия, которая разделяет просто знакомых и друзей. Я испытываю теплое чувство, если сближаюсь с кем-то, кто входит в мое окружение в каком-либо качестве.

Но какие бы тесные связи не соединяли меня с нашими новыми американскими друзьями, в них чего-то не хватало – общего прошлого. А ряды наших венгерских друзей за долгие годы поредели и уменьшились вдесятеро. Были такие, кто отошел от дружбы, случалось, что мы сами прекращали дружеское общение, потому что духовно отдалились друг от друга или потому что наши мысли и общественная деятельность развивались в другом направлении. Дружба прошла через испытания. История – строгий экзаменатор верности, лояльности, характера. Зато те узы дружбы, которые выдержали эти испытания, закалились и окрепли, стали настолько крепки, что нечего и сравнивать с интенсивностью чувств других, образовавшихся позднее и не пустивших такие глубокие корни дружеских связей.

Если в какой-то американской компании затрагивался вопрос, что означали репрессии в коммунистической стране, то наши друзья вспоминали об эпохе сенатора Маккарти. А в противоположность этому нам в таких случаях приходило в голову, как же можно сравнивать неприятности для двух сотен людей и их увольнение с работы с жестокими репрессиями эпохи Матьяша Ракоши или с безжалостными карами 1957– 1958 годов, которые постигли людей за десять лет революции, когда без суда и следствия в маленькой стране режимом были казнены 229 человек, а тысячи были брошены в тюрьму на несколько лет10 .

Да что они вообще знают о том, что значит тоталитарный режим? Они видели, что мы неспособны почувствовать, что означает для общества, привыкшего к свободе, организованная угроза его правам и их ущемление. И напрасно и они, и мы понимали умом, исходя из рационального мышления и знания истории, что может чувствовать другой человек. Это совсем не то, что пережить, почувствовать на собственной шкуре, что означали репрессии для этого человека и тех, кто жил в его окружении.

175

Янош Корнаи

Подобным же образом для нас обстояли дела и с холокостом. Конечно, все наши друзья, евреи и не евреи, глубоко прочувствовали и осудили эти чудовищные адские деяния. Но ни один из них не носил нашитую на одежду желтую звезду Давида. И хотя многих наших американских друзей гораздо больше, чем нас, занимала судьба евреев, все же сочувствие, сознание моральной ответственности и чувство солидарности – это совсем другое, нежели лично перенесенная травма.

Общие переживания трудной судьбы – это такие компоненты связующих уз, которые вплелись только в связи с нашими друзьями из Венгрии. Когда мы возвращались обратно после долгого отсутствия, то едва могли дождаться момента, когда же наконец сможем выслушать рассказы наших друзей. Мы вместе волновались, когда переживали ускорение темпа событий, приметы ослабления поздней кадаровской эпохи и все чаще проявлявшиеся признаки распада советской империи. Не только в Кембридже, но и в Будапеште мы обходили стороной уже и на родине входившие в моду тусовки и интеллектуальные салоны. И здесь мы тоже любили только посиделки в узком кругу своих, наполненные смыслом беседы в компании верных друзей, которым мы доверяли.

Здесь, в кругу венгерских друзей, мы получали то, чего не могли восполнить никакие наши американские связи.

Ãäå íàø äîì?

Нашим домом номер один всегда, до самого конца, был и оставался дом в Венгрии. И в то же время мы стремились к тому, чтобы не жить в Кембридже с ощущением временности. Свою английскую квартиру мы обустроили так же заботливо, как и будапештскую. Мы перевезли туда фотографии и памятные семейные вещицы. Там мы тоже подружились не только с собственно друзьями в узком смысле этого слова, но и с другими людьми, с кем часто сталкивались в повседневной жизни – от консьержки до парикмахерши, от врача до смотрителя в бассейне. Мы чувствовали себя как дома и в Гарварде, и в Кембридже, и в Бостоне, и в Америке.

Мы с женой реагировали так не только на многочисленные поездки большей или меньшей продолжительности, включая неоднократ-

176

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

ные командировки на несколько месяцев, но и через некоторое время это стало для нас сознательной программой. Мы хотим чувствовать себя дома там, куда едем. Насколько это возможно технически и материально, мы стараемся сделать наши обстановку и социальное окружение как можно более личными и неформальными. Конечно, это стремление облегчается тем, что мы принадлежим к академической среде. Действительно, различия между национальными культурами и истори- ческим наследием очень велики. Но все же, где бы мы ни встречались с профессорами и преподавателями экономики или студентами-эконо- мистами, будь то в Индии, Японии или Мексике, всегда выясняется, как много общего в нашем образе жизни и круге интересов, и мы легко находим взаимопонимание.

Âглобализованном академическом мире мы всюду чувствуем себя как дома. Однако я не хотел бы показать это чувство лишь с одной стороны. Переезды из Венгрии в Америку и обратно, частые поездки в разные части света сопровождаются еще и тем, что я, будучи везде как дома, при этом везде чуточку чужой. Нигде нельзя осесть и приютиться полностью, потому что уже звучит сигнал тревоги: пора в путь, отправляться в следующее место. Если мы приезжаем обратно в Будапешт, то испытываем сердечную боль оттого, что приходится покидать американских друзей, что я больше не увижусь со своими студентами, что мы не послушаем концерт в следующем месяце, на который с удовольствием бы сходили. У нас вновь и вновь болит сердце оттого, что пока мы находимся в одном месте, как раз пропускаем то интересное, что происходит в другом. Мы должны постоянно прощаться. Когда после очередного долгого отсутствия мы снова оказываемся в Будапеште (или

âКембридже) или даже уже находимся там долгие месяцы, кто-нибудь из наших знакомых нет-нет да спросит: «Так ты, оказывается, здесь? А я тебе и не звоню, потому что думаю, что ты в отъезде…»

Â70–80-õ годах в Будапеште часто цитировали одну шутку. Старый Кон эмигрирует в Америку. Некоторое время живет там, ему там плохо, и он возвращается в Будапешт. Когда он вновь обращается за паспортом для выезда на постоянное место жительства, его спрашивают: «Дядя Кон, скажите, где же вы вообще-то хотите находиться?» Ответ: «В пути…»11

Иногда, если в каком-нибудь месте нам по какой-то причине было нехорошо, мы цитировали эту шутку. И другие тоже упоминали,

177

Янош Корнаи

с некоторой издевкой, когда заходила речь о наших постоянных снованиях туда-сюда: как видно, мы тоже любим находиться в пути. В основе своей все-таки вовсе не это характеризовало наше моральное состояние во время постоянных переездов. Путешествия нас утомляли, и мы предпочли бы находиться дома.

Причиной усталости было даже не то, что при каждой перемене нужно было упаковывать в одном месте и распаковывать в другом множество вещей, рукописей, книг и так далее; при каждой поездке заново начинались подача прошений на визу и прочие процедуры, которые связаны с подготовкой к поездке. Нас всегда выводила из строя необходимость приспосабливаться к разнице во времени.

Я имею в виду не только сопровождающую поездки физическую усталость, которая увеличивается с возрастом. Большую нагрузку по сравнению с усилиями, прикладывавшимися для перемены мест, означала раздвоенность нашей жизни. У каждого вида деятельности, которым мы занимались в Венгрии, у каждой нити, которая связывала нас с Венгрией, была соответствующая параллель в Америке. И тут и там у нас была квартира, и тут и там у нас была машина, и тут и там требовалось платить за машину налог и страховку, и тут и там нужно было подавать налоговую декларацию о доходах, и тут и там у меня были открыты вклады в банках, и тут и там были пронумерованные и сведенные в каталог папки для хранения моих рукописей – список я не продолжаю. И хотя зарплату я всегда получал у одного работодателя, в то время как на другой работе находился в отпуске за свой счет, это не означало, что я должен был решать проблемы только на одном рабочем месте. Я всегда вез с собой множество проблем и ответственность как раз с дальнего места работы и занимался вопросами своих должностных обязанностей на другом месте работы при помощи электронной почты, писем, факса или телефона. Это не озна- чало увеличения нагрузки на 50 % плюс 50 %, а наверняка превосходило все 100 %.

Жужа тоже, несмотря на постоянную смену нашего места жительства, увлеченно занималась своими исследованиями, изучением распределения жилья и жилищной политики Венгрии. И если нашим пребыванием в Кембридже она старалась воспользоваться для того, чтобы познакомиться с западным опытом и сравнить венгерский опыт с международным, то в периоды пребывания в Америке, несмотря на все

178

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

трудности, которые причиняло наше проживание за границей, она всетаки упорно продолжала работать над венгерской темой.

Эта своеобразная жизнь на два дома, постоянные переезды то туда, то обратно и вдобавок к этому поездки в другие точки мира требовали колоссальных усилий12. Но оно того стоило! Я из первых рук получал многие из достижений западной жизни, я был полноправным участником такого академического сообщества, которое находилось на переднем крае академической науки, и при этом не разрывал тесных связей с родиной, где оставались мои корни.

В Венгрии, да и во многих других местах много говорится об утечке мозгов. Самые богатые страны мира, и прежде всего США, переманивают к себе наиболее одаренных и тем самым ослабляют творческий потенциал стран, которые они покинули. Тот образ жизни, который я выбрал, приняв назначение в Гарвард, демонстрирует один из способов, применимых в качестве защиты от утечки мозгов. Можно таким образом находиться там, то есть одной ногой в Америке, чтобы одновременно другой ногой оставаться здесь, где мы родились и воспитывались13.

От своих американских друзей мы неоднократно слышали такое выражение для характеристики нашего своеобразного образа жизни: «Вы наслаждаетесь лучшим, что есть в обоих мирах». Так и есть.

ßзнаю, что Гарвард, Кембридж и Бостон не Америка, а, наверное, самое лучшее (и если моими устами говорит «гарвардская спесь», то сформулирую немного скромнее: одно из лучших) из того, что Америка может дать жадному до науки и культуры интеллигенту. А в другом мире Венгрия была «самым веселым бараком социалистического лагеря». И вдобавок быть в Венгрии академическим ученым-исследователем означало возможность вести более интересную и красивую жизнь, чем та, что выпадала на долю большинству граждан коммунистических стран.

ßблагодарен судьбе за то, что она предоставила мне эту возможность.

Гарвардский университет: преподавание и прощание

Скитания между Будапештом и Америкой продолжались и после смены общественно-политического строя. Теперь и в Гарвардском университете нужно было удовлетворять требования, которые мне выдвинули поворотные события 1989–1990 годов.

179

Янош Корнаи

Гарвардский университет традиционно был в западном мире одним из духовных центров изучения коммунистического режима и Советского Союза. Это предопределялось несколькими факторами. Здесь продолжил свою работу после отъезда с родины классик истории экономики Александр Гершенкрон14 , затем два великих уче- ных-экономиста, лауреаты Нобелевской премии Василий Леонтьев15 и Саймон Кузнец16. У всех троих сохранился интерес к тому, что происходит в восточном полушарии. Все, кого интересовал СССР,

коммунистическая система и Восточная Европа, рано или поздно обращались в знаменитый Центр русских исследований. Кроме того, в университете работал известный Исследовательский центр Дальнего Востока17 , в работе которого принимали участие выдающиеся специалисты-синологи. В период, проведенный в Гарвардском университете, я поддерживал оживленные контакты с этими исследовательскими центрами, со многими их сотрудниками и часто читал там лекции.

Падение Берлинской стены всколыхнуло страсти. Среди преподавателей почти не было таких, у кого хотя бы на время не возник живой интерес к образовавшимся на территории бывшего СССР новым независимым государствам и к Восточной Европе. У части коллег хватило времени и энергии лишь на пару краткосрочных визитов и участие в нескольких конференциях. Другие, и в их числе люди действительно исключительно одаренные, полностью пожертвовали весь свой многолетний потенциал на оказание помощи в постсоциалистических преобразованиях и перестройке.

У меня много раз раздавались телефонные звонки такого рода: со- ратник-преподаватель готовится ехать в Будапешт или в другую бывшую соцстрану и хотел бы, проконсультировавшись со мной, получить представление о том, как там обстоят дела. Меня последовательно приглашали на различные семинары в Гарварде выступить с лекцией. Однажды мне на вводном курсе по экономике гигантского объема для последипломного образования в одной-единственной лекции пришлось популярно объяснять доброй тысяче студентов, как работает социалистическая экономика и что означает перестройка. Захватывающим переживанием стало выступление в Театре Сандерса, в отделанном декоративными деревянными панелями изумительном зале, куда мы в числе прочих часто ходили на концерты.

180