Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Венãерсêие травмы – венãерсêие заблóждения

стей), которые уцелели после распада всеобщих европейских идей и институтов, сохранив свой особенный характер»3.

Если в приведенных выше цитатах мы заменим «чешское» на «венгерское», то выводы и заключения чешского философа покажутся вполне применимыми и к венгерскому состоянию. До конца Средних веков исторической Венгрии и внутри нее венграм много раз выпадали случаи поставить свою партикулярность на службу задачам мирового масштаба. Такими деяниями стали основание государства святым Иштваном, длившиеся несколько столетий национально-освободительные войны против турок, революция и освободительная борьба 1848–1849 годов, а потом и 1956 года. При наших поражениях и провалах нашей участью становилась похожая судьба.

Венгерское «величие» было похоронено после поражения в Мохачс- кой битве, а чешское – через столетие после него при разгроме под Белой Горой4 . То, что нам принес Трианон, чехам – Мюнхенский сговор и вскоре последовавшая за ним немецкая оккупация. Да и наши фантазии по поводу средней власти и их развеивание тоже до жути похожи. Достаточно посмотреть на иллюзии, существовавшие у нас в течение десятилетий после установления дуализма5 , и у чехов – в период между двумя мировыми войнами. Ни у одного из двух народов политическая элита не была способна возродить былую славу хотя бы уже изза ее геополитической нереальности. То, что Ян Паточка констатирует в цитируемом выше исследовании в связи с Бенешем, во многом справедливо и в отношении представителей венгерской политической элиты – даже наиболее способных – эпохи после Австро-Венгерского соглашения и в период между двумя мировыми войнами: «Бенеш… был слабым человеком, который был хорош только как секретарь, и на плечи этого человека легло бремя решения, определившего последующий духовный облик чешского народа. Нужно было решать, и Бенеш принял решение в пользу малости. Это решение могло оказаться и окончательным, потому что у малых народов в будущем будет все меньше возможностей совершить великое историческое деяние.

Трагизм чехов новой эпохи в том, что напрасно они чаяли упорным сопротивлением завоевать себе равновеликость с более крупными нациями; эта надежда растаяла в мгновение ока как раз тогда, когда представилась уникальная историческая возможность, потому что о ее

121

Лайош Грендель

банкротстве объявил ординарный человек, слабый политик, которому чехи доверили свою судьбу»6 .

Если Эдвард Бенеш, в противоположность Томашу Гарригу Масарику, был провинциальным политиком, то что же мы должны думать о венгерских политиках эпохи? «…Наши альтернативы сформировались под сильным и искажающим влиянием: до 1919 года – в ситуации подавляющего абсурда, страдающего от угнетения, между 1919 и 1945 годами – в кривом зеркале обид, после 1945 года – под эгидой Великой Социальной Программы, заключившей в скобки стимулирование национального развития по его собственным внутренним законам», – пишет Иштван Эрши7 .

Сегодня воздушный пузырь «Великой Социальной Программы» тоже лопнул. Но почему же тогда тот вакуум, что последовал за крушением называвшегося реальным социализма, в дискуссии о национальном два десятилетия спустя все еще заполняют оскорбительные стереотипы? Почему сегодня мы все еще не можем залечить трианонскую травму, будучи государством и нацией, входящими в Европейский союз? Может быть, изъян в нас самих? В том, что наши точки зрения ошибочны и односторонни? Этими вопросами я вовсе не желаю гневно осудить грезы о прошлом, отнюдь… Я считаю очень даже важным, чтобы мы знали свое прошлое, к тому же основательно и объективно. Я нахожу проблематичными отдельные интерпретации нашего недавнего исторического прошлого – главным образом всплывающие в консервативной публицистике правого толка.

О Трианоне – несколько иначе

Трианон, вне всякого сомнения, был одной из крупнейших катастроф в венгерской истории. Мы должны это признавать даже в том случае, если мысль о ревизии нам неблизка, и даже кажется невыносимой. Последствия этого осложняют дискуссию о национальном и в том случае, если мы согласны с Тибором Хайду, утверждавшим: «И без войны было бы совершенно невозможно себе представить, чтобы Южный край8 или Хорватия на долгий срок оставались частью Венгрии… Собственно говоря, уже в 1848 году выяснилось, что хорваты, сербы и румыны совер-

122

Венãерсêие травмы – венãерсêие заблóждения

шенно точно не желают принадлежать к Венгрии, а значит, венгерской политике отводилось семьдесят лет, чтобы разрешить эту сложнейшую ситуацию, но, к сожалению, она была на это неспособна»9.

В сознании большинства венгров Трианонский мирный договор отложился как следствие проигранной Первой мировой войны, даже больше – как месть победителей. Однако это только половина истины. Трианонский удар, если его рассматривать на расстоянии в целое столетие, требует более тонкого подхода. Несколько ученых-историков уже сделали это, однако в общественном сознании эффект от их более взвешенного и дифференцированного подхода пока что мал. В связи с Трианоном здесь все еще доминируют эмоции и вытекающие из них упрощения, а это способствует возникающим время от времени в соседних странах взрывам антивенгерского национализма, направленного против венгров и венгерских нацменьшинств.

Можно изменить этот покоящийся на чувстве обиды и насчитывающий много десятилетий стереотип про Трианон, если мы признаем, что Трианон стал следствием не только поражения в войне, но и плохо разрешавшегося властями действительного или мнимого противоречия между интересами, имевшимися у венгерского и невенгерского населения Венгрии, и практического применения изначально неверной национальной политики в период после Австро-Венгерского соглашения, и той расщепляющей сознание угнетенной и угнетающей позиции, о которой пишет Иштван Эрши и которая не может быть оправдана даже морально. Могилу исторической Венгрии вырыли не только державы Антанты и всякие Масарики да Бенеши или в меньшей степени Михай Каройи10 или Оскар Яси11 . Ее на протяжении десятилетий усердно копала венгерская политическая элита эпохи после Австро-Венгерс- кого соглашения своей все более жестоко насаждавшейся политикой насильственной мадьяризации. Хоть и не сознательно, а даже напротив, вопреки своим намерениям, она, как это показали окончательные последствия, все-таки принесла истинные венгерские национальные интересы в жертву ради сохранения территориальной целостности исторической Венгрии. В той тщеславной и необоснованной надежде, что способна ассимилировать добрую половину населения страны, которая не говорит по-венгерски, а это невенгерское население будет сложа руки взирать на ее тщетные попытки.

123

Лайош Грендель

Итак, причины Трианона уходят далеко в прошлое, в предшествующие Первой мировой войне годы, и могут быть выведены из того психологического переворота, по причине которого хорваты, сербы, румыны, а позже и словаки больше не считали историческую Венгрию своей отчизной. Если бы они продолжали считать ее таковой, то были бы рады сами в нее вернуться, как только у них появится для этого первый после Трианона шанс. Но, как мы знаем, случилось не так. Если бы они по-прежнему продолжали считать историческую Венгрию своей родиной, то никакой мирный договор не смог бы надолго оторвать их от венгров. Значит, Трианонский мирный договор только де-юре, то есть в правовом и политическом отношении, освятил разрыв, который давно уже произошел в душах. Поэтому словаки, хорваты, сербы, румыны могут воспринимать как победу то, что мы считаем поражением, и как освобождение то, что мы – расчленением.

Отчуждение между венгероговорящими и невенгероговорящими жителями исторической Венгрии произошло не за один день, это был длительный процесс, который, вероятно, еще можно было бы обратить вспять в первые десятилетия после Австро-Венгерского соглашения мудрой, терпимой, прозорливой и всемерно учитывающей интересы, чаяния и желания невенгероязычного населения политикой. Однако произошло прямо противоположное. И потому в связи с Трианоном вполне законно поднимается и вопрос о венгерской ответственности за это.

С другой стороны, неоспоримо и то, что Трианонский мирный договор оторвал от страны несколько миллионов ее говоривших по-вен- герски граждан, которые абсолютно не желали становиться гражданами государств-преемников. Их об этом, разумеется, никто и не спрашивал. Если смотреть на проблему под этим углом зрения, то возможно, и будет обоснованным говорить о мести, а также о фатальной близорукости стран-победительниц. После 1920 года роли поменялись: угнетателями стали чехи, румыны и сербы. В своей национальной политике они последовательно совершали те же самые ошибки, что и венгерская политика до этого времени. И даже демократическая Чехословакия Масарика. Укрываясь за демократической витриной, они пытались с помощью различных практик разбавить и ослабить почти однородную по своему этническому составу, компактно населенную венграми полосу земель в Южной Словакии. Драма словацких венгров после

124

Венãерсêие травмы – венãерсêие заблóждения

1945 года общеизвестна, и я не хочу заниматься ею более подробно. Всем известно и то, что носившая где скрытый, а где явный характер ассимиляция венгров, оказавшихся в государствах-преемниках, продолжалась и в послевоенный период, вплоть до 1989–1990 годов.

Итак, в прошлом, выражаясь словами Аттилы Йожефа, нужно сознаться как с венгерской, так и с невенгерской стороны. Трианон – это такой исторический факт, который, нравится нам это или нет, и сегодня в основном определяет образ мыслей значительной части венгерского общественного мнения о прошлом и настоящем нации. И наверное, даже больше, нежели революция 1956 года. Он меньше разделяет людей и, если угодно, присутствует более зримо. Причина этого в основном в том, что из-за Трианонского мирного договора в государствах-преемниках оказалось весьма значительное количество населения, относящегося к этническим венграм (с венгерским родным языком), и хотя их численность за восемьдесят пять лет уменьшилась, она все еще по-прежнему измеряется несколькими миллионами. И это может служить причиной, вызывающей фрустрацию не только у венгерского народа, но и у его соседей. В ступор и отчаяние повергает сознание того, что им и в смысле территории, и в смысле населения перепало бы больше, чем они заслуживали, если бы в 1920 году соблюдался этнический принцип. И стремление соседних народов проводить враждебную в отношении венгерского нацменьшинства политику и его насильственную ассимиляцию по сути своей исходит отсюда – путем ассимиляции венгров (выселяя их или переселяя) как можно раньше создать мононациональное государство и передвинуть этнические границы к государственным границам страны.

Итак, Трианонский мирный договор, служа справедливости для невенгероязычных народов исторической Венгрии, создал такое положение, которое не разрешило, а усугубило противостояние между венграми и соседними с ними народами.

Позже это обернулось трагедией, потому что заслонило общие интересы и заставило малые народы региона служить прихотям соседних тоталитарных и империалистических держав. Сегодня членство в Евросоюзе дает уникальные возможности для трезвого переосмысления отношений между венграми и их соседями и тех общих, но противоре- чивых процессов, что происходили с ними за прошедшие пятьсот лет,

125

Лайош Грендель

в разрезе общего будущего, для того чтобы покончить с взаимной боязнью, страхами, фрустрацией, пароксизмами страстей, односторонней интерпретацией прошлого. Не надо ждать, что первыми это начнут делать другие, мы сами, венгерская интеллигенция в Венгрии и за ее рубежами, должны выступить с такой инициативой. Без выяснения отношений с соседними народами, окончательного разрешения споров наше место и наше будущее в пока еще не устоявшейся, объединяющейся Европе будет шатким и неопределенным.

Место первой Венгерской республики в дискуссии о национальном

Но разве сегодня мы готовы надлежащим образом к такой инициативе – к соглашению с соседними народами, но не территориальному, а духовному? Увы, признаков такового наблюдается мало. Время для подобного соглашения может настать, когда мы по следам спокойнорассудительных, призванных внести ясность внутренних споров избавимся от всякого балласта, от рожденной из обид полуправды, что осложняют разговор о национальном уже многие десятилетия и длятся доныне.

При упоминании о Трианонском мирном договоре венгерское общественное сознание и сегодня вспоминает лишь одно – утрату населения и территорий. Почти не заходит речь о том, в какой мере и с какими тяжкими последствиями с точки зрения будущего нации он исказил начавшееся после Австро-Венгерского соглашения становление буржуазного строя в стране, как он закрыл путь для превращения страны в буржуазно-демократическое государство, предпосылки для которого сложились как раз к концу Первой мировой войны, более того, на короткое время реализовались в виде «революции хризантем»12 . «Революция хризантем» и сегодня для народа не является праздничным днем. В обществе суждения о ней высказываются по большей части противоречивые, если не негативные. И это кажется парадоксальной ситуацией, потому что современная демократическая Венгерская Республика, если рассматривать и ее правовое устройство, и политическую систему, дефакто именно с нею имеет больше общего, чем с монархической Венг-

126

Венãерсêие травмы – венãерсêие заблóждения

рией в эпохи до и после «революции хризантем». Было бы естественно, если бы «революция хризантем» и первая республика получили бы в памяти нации заслуженное (в позитивном смысле) место. А вместо этого на «буржуазном» фланге – даже в лучшем случае – выпячиваются заслуги Иштвана Тисы13 , Иштвана Бетлена14 или самого Миклоша Хорти, а Михаю Каройи или Оскару Яси «буржуазным» флангом по-пре- жнему отводится роль исторических «левых», а трагические, проникнутые самобичеванием, провидческие воззрения Эндре Ади на венгерский народ и его буржуазный радикализм вообще не понимаются либо сознательно замалчиваются. Спустя двадцать лет после смены общественнополитического строя мы находимся в странном положении, которое не может продолжаться далее: то, что происходит сегодня на буржуазноконсервативном фланге в отношении дискуссии о национальном, никак несовместимо с тем, что мы могли бы ожидать от христианско-демокра- тической элиты в стране с буржуазной демократией, действующей на западный манер. При помощи идеологического сальто-мортале ставить недемократических политиков в пример общественному мнению страны, строящей буржуазную демократию – это, мягко выражаясь, противоречие. Подобные вещи не способствуют прояснению нашего (недавнего) прошлого, а скорее консервируют хаос и смятение в национальном сознании.

Основная причина неприязненного отношения к «революции хризантем» и первой республике у авторитетной части венгерского общественного мнения кроется в том, что Трианон, наряду с местью победителей, она рассматривает как следствие «революции хризантем». Эта ложная или по крайней мере односторонняя установка по поводу революции и правительства Каройи упорно передается от поколения к поколению, вопреки тому, что ее опровергает целый ряд научных работ, исследующих этот исторический период. Вешать на руководителей первой республики ответственность за Трианон – это уже на грани фальсификации истории. В те времена это потребовалось контрреволюции, чтобы сделать свою власть легитимной.

Объяснение негативной оценки буржуазной революции 1918 года и первой республики мы должны искать в том, что одновременно с ними началось расчленение исторической Венгрии на куски, распад тысячелетней страны и выставление последнего в качестве следствия

127

Лайош Грендель

этих событий. И вновь понадобился козел отпущения, подобно Г¸р- гею15 в 1849 году, чтобы можно было найти истоки идущего из прошлого мучительного вопроса о собственной ответственности. Ведь правда же, если бы Г¸ргей не сложил оружие под Вилагошем, то мы, быть может, выиграли бы национально-освободительную войну у намного превосходящих по численности австрийских и русских войск. Если бы правительство Каройи не демобилизовало венгерских солдат, если бы они не верили слепо в добрые намерения Антанты, а вместо этого вступили бы со своими солдатами в противоборство с армиями странпобедительниц, а потом и с чешской, румынской, сербской армиями, то Трианона можно было бы как-нибудь избежать. Но что означает это «как-нибудь»? На этот вопрос ответа нет, а если он и есть, то по большей части представляет собой сплошной вздор, горячечный бред, призрачные иллюзии. Учитывая поражение в войне и последовавшее за ним фатально неблагоприятное геополитическое положение страны, можно ли ставить в вину первой республике распад исторической Венгрии? Очевидно, нет. И напротив, явно также и то, что разверстка страны войсками Антанты и их приспешниками может быть причи- ной краха первой республики и последовавшего за ней красного террора.

В дискуссии о национальном не может произойти затрагивающий существо дела поворот до тех пор, пока политики, писатели-публицис- ты, выдающиеся духовные лидеры – «властители дум» современной буржуазно-демократической Венгрии, независимо от их мировоззрений, политических убеждений и партийной принадлежности, не смоют весь налет грязи и унижения, который за десятилетия наслоился на памяти о первой республике благодаря усилиям косо смотревших на нее политиков и идеологов прежних режимов, рыцарей конъюнктуры, одержимых манией спасения нации фанатиков или просто наивно заблуждавшихся людей. Это должно стать обязанностью современных венгерских демократов. Искать корни и предшественников концепций сегодняшней демократической Венгрии в выдающихся идеях Венгрии эпохи дуализма или периода регентства Хорти – это кощунство и историческая нелепость. Современная Венгрия может являться наследницей Кошута и Пет¸фи, но не Иштвана Тисы. Она может быть наследницей Ади и Каройи, но не Миклоша Хорти. Нельзя быть для

128

Венãерсêие травмы – венãерсêие заблóждения

внешнего окружения демократом, а для внутренних нужд – антидемократом. То, что случилось с нацией и страной в период между 1918 и 1920 годами, должно послужить уроком в другой, гораздо более благоприятный исторический момент. Нужно взять на себя ту немалую часть из всего того, что случилось с нацией и страной между 1918 и 1989 годами, за которую ответственны мы сами, и не тыкать беспрестанно пальцем на других, сопровождая это жалобными причитаниями или руганью.

Вопрос об антисемитизме в дискуссии о национальном

Прискорбный факт, что спустя двадцать лет после изменения обще- ственно-политического устройства мы все никак не можем пресытиться бесплодными идеологическими спорами, которые возобладали в венгерской общественной жизни буквально с первого мгновения смены общественно-политического строя. Будто бы время над нами не властно. И для нас не может быть утешением, что подобные венгерским бесплодные идеологические споры разделяют также словацкое и румынское общественное мнение. Мы боремся с прошлым, тащим груз прошлого и обо всем, что было уродливого или низменного в нашем прошлом, охотнее всего умалчиваем. По замалчиванию и приукрашиванию прошлого мы просто чемпионы среди всей Центральной и Южной Европы. Словацкие национал-радикалы наводят косметику на Тисо16 , румыны – маршала Антонеску17 , чехи не желают слышать даже о моральном осуждении декретов Бенеша, создавших прецедент унизительного принципа коллективной вины. А если у нас в Венгрии ктото осмелится сказать что-то хорошее о правительстве Каройи, если кто-то станет настаивать на обсуждении нашей ответственности за холокост, если кто будет отмежевываться от расистов из прошлого или из настоящего, то в глазах многих это приравняется к национальному предательству.

Положение в нашем ближайшем окружении ничуть не лучше, однако это не может служить нам оправданием. У нас антиглобализм идентичен в первую очередь не различным альтернативным политичес-

129

Лайош Грендель

ким движениям левого толка, а скорее местному национализму и ксенофобии. Пропитанная национализмом (многих стран) коммунистическая диктатура заставила нации Центральной Европы скатиться по наклонной плоскости и отравила своими примитивными, доморощенными антикапитализмом и ксенофобией по крайней мере два поколения.

Инстинкт ухода от ответственности был естественным для первых лет после Трианона. Сегодня, спустя девяносто лет, это уже неестественно. Да только после трианонского шока Хорти и его соратникам при немалом содействии консервативной интеллигенции и публицистов удалось в целях избавления себя от ответственности выстроить лживую идеологическую конструкцию, которая оказалась столь массивной, что пережила следующую мировую войну и все происходившие на протяжении трех четвертей столетия смены режимов. В эпицентр нашего образа врага попали евреи, масоны , большевики и либералы – это они несут главную ответственность за поражения в Первой мировой войне и катастрофу в парижском Большом Трианонском дворце. Историческому прозрению не помогли ни обряженный во фразеологию интернационализма тотальный национальный нигилизм коммунистов, пришедших к власти в 1948 году, ни ярлык национализма, фашизма и хортизма, прицепленный на революцию 1956 года, ни подчинение интересов страны и нации государственным интересам Советского Союза. Идеологическая конструкция большевизма не могла стать альтернативой прежним конструкциям.

Добравшись до этого пункта, нельзя обойти стороной вопрос об антисемитизме вчерашнего или сегодняшнего дня, поскольку антисемитизм – это проблема не евреев, а наша собственная, то есть венгров (словаков, румын, поляков, немцев и т.д.), принадлежащих к христианам или атеистам, но не имеющих еврейских корней. У антисемитизма много истоков, обликов и причин, здесь не место говорить об этом в подробностях, а кроме того, это уже сделано другими в превосходных, глубоких и основательных исследованиях (Иштван Бибо, Дь¸рдь Сараз, Миклош Мес¸й). Антисемитизм, разумеется, не венгерская специфика. И даже не специфика Центральной и Восточной Европы. Однако неоспорим факт, что он и сегодня серьезно осложняет дискуссию о национальном, заражает национальное сознание, даже если редко пробивается наружу. Он разрушает исподтишка, а это по

130