Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Предисловие

ского искусства» и в книге Лайоша Фюлепа «Венгерское искусство», опубликованной в 1923 году, отражены два разных методических подхода в венгерском искусствоведении, за которыми стоят два разных понимания национального характера. Ход мысли Тибора Геревича, по мнению Мароши, мы можем понять, исходя из «индуктивного метода», а для понимания теории Лайоша Фюлепа необходимо усвоить историко-философс- кую концепцию. Из этого следует логический вывод: «Методика конкурирующих друг с другом национальных самосознаний общая: все они означают историзацию запросов и потребностей настоящего, и по крайней мере стилистический характер этих историзмов несет в себе национальные акценты».

Музыковед Ласло Шомфаи в работе «Что есть венгерского в музыке Белы Бартока?» анализирует творчество композитора со стороны, понимаемой как топос «модели Бартока» («…каждый творец имеет право черпать вдохновение там, где найдет для него источник»). Он отмечает в на- чале статьи: «И то, что Барток с универсальным, разнонациональным характером своей музыки, со своей привязкой к народной музыке многих народов в венгерском искусстве был белой вороной, я не буду оспаривать и оправдывать, а скорее поставлю ему в заслугу, но лишь с точки зрения музыки». Ласло Шомфаи первым упоминает о Йозефе Гайдне («собственно говоря, первые венгерские инструментальные произведения крупного формата написал Йозеф Гайдн»), об Эркеле («Я думаю, что о созданной профессиональными композиторами музыке, содержащей венгерскую идиому, до опер Эркеля нам, по сути, говорить не стоило бы») и о Листе («различные по жанру венгерские инструментальные произведения Листа»). Он пишет о Бартоке и Кодае, творивших свою музыку на новых основах: «Их музыку вызвала к жизни не общественная потребность, а желание двух одаренных пониманием своего высокого призвания талантливых творцов добиться великой цели». Оба «желали говорить… со всем народом…» и «избрали в качестве отправного пункта крестьянскую народную музыкальную традицию». Шомфаи пишет о величии Бартока, питавшегося «только из чистого источника» и использовавшего словацкую, румынскую, русинскую и арабскую народную музыку, заключая, «что привлече- ние в виде источников для вдохновения материалов из фольклора других народов и наций, наряду с венгерскими материалами, однозначно было намеренно и дало в виде результата повышение ценности произведений».

Историк Игнац Ромшич в статье «От оборонительного щита христианства до членства в Европейском союзе» рассматривает менявшиеся в ходе истории оценки ситуации и понимание собственной роли в венгерском политическом мышлении, уделяя особое внимание переходившим

11

Предисловие

из эпохи в эпоху парадигмам венгерского самосознания, вновь самообновляющимся топосам в размышлениях-рефлексиях: «венгры как оборонительный щит христианства», «миф о родстве гуннов и мадьяр и миф о скифской боевой отваге», существование венгров «меж двух поганых», менталитет и восприятие общественных ролей «лабанцев» и «куруцев», концепции ХХ века о «так называемом третьем пути», предназначение венгерской нации быть посредником между Востоком и Западом. Ромшич, по сути, повторяет в представленной статье основные мысли, выраженные в его книге о Трианоне, когда указывает на то, что первопричи- ной распада монархии и исторической Венгрии оказалась не столько обстановка, сложившаяся после Первой мировой войны, сколько «общая тенденция в развитии европейских государств и наций».

Литературовед Михай Сегеди-Масак анализирует проблему континуальности и дискретности в контексте венгерского культурного наследия. В ходе исторического обзора он рассматривает такие первоочередные вопросы национального самосознания, как исторически изменчивое понятие нации, романтическая теория нации, соотношение национального и общеевропейского, роль языка в формировании сознания национальной идентичности, роль перевода в восприятии венгерской литературы за рубежом. Понимание традиции, которой придерживается автор, восходит к герменевтическим учениям, поскольку он трактует принадлежность к нации как нахождение внутри традиции, которое в конечном счете не является вопросом личного выбора. «Справедливо или нет утверждение, что речь в ее широком понимании, язык, базирующийся на общности культуры, формируют нацию, наша принадлежность к определенному этносу бесспорно означает, что мы существуем в рамках определенной традиции, которую мы не можем однозначно сформулировать изнутри либо извне, поскольку «традиция не относится к знаниям, которым можно научиться, и не является нитью, которую можно переплетать по собственному желанию, поскольку предков не выбирают. Будучи венгром, я неосознанно воспринимаю гимн Келчеи иначе, чем лица, принадлежащие к иному языковому сообществу. И эта предубежденность напрямую связана с национальной принадлежностью и вряд ли может быть устранена».

Ласло Вегель из Южного края (населенные венграми территории северной Сербии), смотрящий на ведущую в тупик венгерскую политику с точки зрения представителя венгерского нацменьшинства, рисует довольно удручающую картину состояния сознания периферийной области тогдашней исторической Венгрии, говоря о заново пустившей корни традиционной национальной самодостаточности, о новом противоре-

12

Предисловие

чии между национальным самосознанием и потребностями модернизации, «о национальной культуре, стилизованной под музейный экспонат», в которой одновременно проживают нарядно-праздничный «исконный венгр» и повседневно-обыденный «испорченный венгр». Его заключение выходит за рамки ежедневных политических стычек: «В венгерском национальном меньшинстве Южного края опять победило направление против модернизации и враждебное гражданам направление».

Гораздо более оптимистичны заключительные строки статьи историка Марии Ормош «Венгры на родине и дома, вчера и сегодня». Цитируя их, я хотел бы предложить этот том вниманию интересующегося российского читателя:«Такчтоестьвенгр–сегодня?Этомаленькаянация,котораяпосле долгого периода пребывания во мраке вышла, щурясь, на яркий дневной свет, но не может, потому что не умеет, “подвести итог своему прошлому”. Да и как она смогла бы, когда кругом рытвины да ухабы, когда она пока не освоила правил, действующих в настоящем, и когда в голове ее роятся призраками страхи и скорбные мотивы из прошлого? Вместе с тем она быстро учится (и дурному, и хорошему в равной мере) и хотела бы как можно скорее зажить хорошо и спокойно. Она желала бы – не все, конечно, но очень многие обиды, раны не позабыть, а отложить, перенести на период после ухода на пенсию, но одновременно хотела бы знать, где, в каком мире она жила прежде. Она хотела бы не завещать свои заботы, ну или хотя бы часть из них, потомкам на последующие эпохи. Она перешагнула и оставила позади себя манию величия, но понемногу, наверное, после изгнаний, рабства и унижений вновь научится прямо и гордо держать голову».

Заключаясвойпонеобходимостикраткийобзорсборникастатей«Венгерский гений», мне бы хотелось обратить внимание российского читателя на удивительное сходство исторического опыта русского и венгерского народов. Оба народа примерно в одно и то же историческое время покинули свои исконные земли и освоили новые территории, объединив под своей эгидой уже населявших их представителей других этносов. Как для русских, так и для венгров переломным в их духовном развитии было принятие христианства. Наши народы в полной мере испытали на себе многовековой гнет инородного ига, но сумели освободиться от него, сохранив свою самобытность. И русские, и венгры стояли во главе самых обширных и разнообразных по своему национальному составу и культуре великих империй – Российской и Австро-Венгерской. Оба наших народа внесли большой вклад в развитие различных жанров искусства, особенно музыки. Наконец, существенной частью самосознания двух народов было и остается осознание своей духовной миссии связующего звена между культурными материками Запада и Востока.

13

Предисловие

Судьбы венгров и русских особенно сильно переплелись в ХХ веке, когда противостояние наших государств сменилось внутренне противоречивым и во многом трагическим союзом, распавшимся вместе с падением Варшавского договора и СССР. Вот и в наши дни оба народа ищут пути демократии и свободы в условиях заново обретенной ими государственной независимости и все более глобализирующегося мирового сообщества.

Вывод мой прост. Будем познавать друг друга, оставляя прошлые взаимные обиды историкам, будем объединять усилия для создания луч- шего будущего для наших стран и народов. По сути, мы идем одной дорогой. Ведь именно яркое осознание и выражение своей идентичности в сочетании с обращенностью ко всему миру составляет, как мне кажется, самое главное, что сближает венгерский и русский гений, определяет духовное родство наших народов.

Д-р Иштван Надь, советник Посольства Венгерской Республики, директор Культурного, научного и информационного центра Венгерской Республики в Москве

14

Предисловие

АНДРАШ ГЕРЁ

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Â1939 году осенью в Обществе «Венгерское обозрение» под редакцией Дюлы Секфю вышел сборник ученых трудов «Что есть венгр?».

Êтому времени идея книги вызревала и обретала формы уже три года. Из вступительного слова Секфю выяснилось, что послужило мотивацией для редактора и авторов книги. Он пишет: «В тогдашние времена пока еще очень немногие заметили на кромке горизонта облачка, что только наплывали и о которых очень немногие могли вообразить, что однажды они могут покрыть густою тенью эту залитую солнечным светом страну. Признаюсь честно, и мы не чувствовали реального размера опасности, но у нас возникло какое-то давящее чувство, и мы подумали, что с помощью этой книги сумеем наставить на путь истинный тех доверчивых венгров, что в хаосе беспощадно обрушившегося на нас словоизвержения и потоков пропаганды, когда венгр указывает на венгра как на злого, слабого, лживого, жалкого и убогого, больше не знают, что же такое истинная венгерская сущность. Мы задумали эту книгу как некое мерило, чтобы помочь людям вполне осознать свою принадлежность к венгерскому роду-племени и уберечь их от заблуждений, от иллюзий, от увязания в трясине».

Âэтом тексте особый акцент пришелся на выражение «в тогдашние времена» и на предчувствие беды. Эпоха между зарождением идеи (1936) и выходом книги (1939) в истории Европы и Венгрии выдалась весьма важная и определяющая. Гитлер уже пришел к власти, а в Советском Союзе царил сталинский большевизм. Таким образом, Европа жила зажатой меж двух тоталитарных империй. Немецкая оккупация уже поглотила Австрию и Чехословакию, и казалось, что жажда нацизма захватывать новое и новое жизненное пространство неудержима. В Венгрии завоеваниям бетленовской консолидации грозила серьезная опасность, и здесь тоже выполз на свет Божий правый радикализм, одну из ветвей которого представляло движение нилашистов.

События большой политики, разумеется, влияли и на мышление. У радикальных решений и в Европе, и в Венгрии, как представлялось, становилось все больше сторонников; не возникало и тени сомнения

15

Андраш Герё

в том, что требование политической исключительности и конечно же привлекательная сила расовой теории находят свое воплощение и в венгерском общественном мнении.

Однако круг авторов тогдашнего сборника призван был отражать определенного рода ориентир в нарастающей духовной и политической неразберихе. Они полагали, что гуманизм может стать тем самым общим пунктом, в духе которого читатели смогут лучше сориентироваться. Конечно, авторы тоже не были свободны от смутных идей своей эпохи, но тем не менее они предполагали, что все то, что представлялось им важным, можно сформулировать с некоей своеобразной конкретикой. Вместо безответственности «фантазии» и «поэзии» они стремились к так называемой объективности. Они думали, что могут дать исчерпывающий ответ на вопрос «что такое венгр?» с научной тщательностью и взыскательностью. Однако вопреки этому не все из тринадцати авторов тогдашнего сборника являлись учеными. Мы никак не можем утверждать подобное в отношении Ласло Раваса1 или, к примеру, Михая Бабича2 . Но не подлежит сомнению, что тогдашние намерения редактора в большинстве случаев заключались в том, чтобы попытаться найти научный ответ на вопрос «что такое венгр?».

Этот вопрос, если посмотреть, чем было обусловлено его появление, явно принадлежит к области истории духа. Своеобразный парадокс состоит в том, что запросы духовности он желает перевести в плоскость научного подхода, отвечающего требованиям конкретности и объективности. Он ищет ответ на нечто такое, на что ни единая дисциплина сама по себе не может дать ответа. Необходимо коснуться и ухватить нечто такое, для чего не обойтись без языка духовно наполненного, со спиритуалистическим содержанием. И именно поэтому, если сегодня почи- тать тогдашний сборник, можно почувствовать множество разного рода

1 ЛАСЛО РАВАС (29 сентября 1882, Банфихуняд – 6 августа 1975, Леаньфалу) – епископ венгерской реформатской кальвинистской церкви, общественный и политический деятель. Известен своей активной гражданской позицией и многочисленными выступлениями против антисемитизма, а также деятельностью по укрыванию и спасению жертв Холокоста. После революции 1956 года Равас отошел от политической и церковной деятельности и добровольно избрал своеобразный уход от мира, прожив до конца жизни отшельником в деревне под Будапештом.

2 МИХАЙ БАБИч (полное имя Михай Ласло Акош Бабич; 26 ноября 1883 года, Сексард – 4 августа 1941 года, Будапешт) – венгерский поэт, писатель, историк литературы и переводчик. Наряду с со своими художественнымии поэтическими произведениями Бабич опубликовал также ряд исследований по истории литературы, посвященных европейской литературе и творчеству венгерских поэтов Пет¸фи, В¸р¸шмарти, Ади и других.

16

Встóпительное слово

диссонансов. Можно ощутить, что добрая часть помещенных в нем текстов едва ли отвечает требованиям, предъявляемым к языку современных научных публикаций. И само собой разумеется, что от спиритуалистического подхода в русле истории духа в наши дни остались лишь еле различимые следы, но мы должны знать также и то, что в истории ни одно повествование не приходит к своему окончательному концу и может, объединив те последки, что еще остались, с новыми подходами, воспрянуть ото сна, от мнимой смерти. И все же мы можем утверждать наверняка, что немало из опубликованных тогда материалов, какими бы качественными они ни были, сегодня представляют собой скорее музейные экспонаты и не являются частью сегодняшнего живого дискурса, да и по своим выводам во многих случаях будут устаревшими, несовременными.

После всего этого читатель вправе спросить: почему сегодня, в наши дни, Институт Габсбурга решил попросить ответить на вопрос, сформулированный во второй половине тридцатых годов; почему мы решили в 2005 году вновь задать вопрос «что есть венгр?».

Мы поступили так вовсе не затем, чтобы продолжить то, что заведомо не может иметь продолжения. Мы задали вопрос не потому, что имели в виду какую бы то ни было реинкарнацию духовной истории. Мы задали его не потому, что находим безусловно актуальными и действительными на сегодня мысли тех авторов, что там печатались. Мы задали его не потому, что считаем тогдашний сборник эталоном, которым следует руководствоваться.

У нас была иная мотивация.

Как раз по причине различий мы и увидели смысл в издании такого вот сборника.

Первое и, по-видимому, самое важное отличие: историческая ситуация в Европе и в Венгрии. Сегодня Венгрия является членом НАТО и Евросоюза. С точки зрения ее политического устройства она принадлежит к демократическим государствам западного типа. Ей не угрожают алчные стремления тоталитарных держав захватить себе новые территории, и конституция страны гарантирует права и свободы личности. Зна- чит, не существует никакой преемственности и непрерывности между второй половиной тридцатых годов прошлого века и первой половиной 2000-х годов. В те времена Венгрия была частью той идеологической сумятицы и ситуации в мировой политике, что таила для нас одни лишь грозные опасности. Сегодня наша страна – часть такой устойчивой политической конфигурации, которая означает консолидацию, демократию и несет перспективу дальнейшего процветания. Да, наше сегодняш-

17

Андраш Герё

нее бытие тоже негармонично, но чувство реальности предписывает нам трезво оценивать подстерегающие нас опасности и не терять чувства меры, ведь вероятные негативные по своему содержанию перспективы для нашей страны не идут ни в какое сравнение с тем, что несла с собой действительность тридцатых годов.

Я могу сказать и так: тогда мы находились на стороне будущих побежденных, аутсайдеров истории, а сегодня наше место в рядах победителей, лидеров истории. Мы живем не в атмосфере постоянных угроз, и как бы критически ни относились к возможному будущему венгерского народа, это возможное будущее никак нельзя уподобить тем историческим катаклизмам, которые мы пережили и выстрадали в свете событий 1930-х годов и в дальнейшем. Вместе со всем тем мы полагали, что имеет смысл прямо взглянуть на такое своеобразное интеллектуальное восприятие международного положения, суть которого как раз и состоит в отсутствии непрерывности, преемственности и последовательности.

Второй мотив, по меньшей мере не уступающий первому по важности, состоит в том, что сегодня духовно-исторический подход в его классическом, полном виде уже будет неподходящим путем. Это очень важный интеллектуальный элемент, я бы даже так выразился – интеллектуальный вызов. Нам хотелось бы получить не духовно-историчес- кий ответ или ответы на вопрос, чье появление является духовно-исто- рическим по своему происхождению. Сегодня уже существуют иной язык, иные узловые моменты, иная среда для интеллектуальных подходов. И это справедливо и в отношении науки, и конечно же в отношении художественной литературы, которая более заинтересована в духовном и эстетическом. Из всего этого следует, что мы даже и не пытались исключать из числа авторов тех, кто не принадлежит к ученой когорте. Мы сознательно желали опубликовать в этом сборнике и писателей тоже, и по возможности таким образом, чтобы они представляли не просто страну, а весь спектр венгерского бытия как в метрополии, так и в виде национального меньшинства. Это связано не только и не столько с тем, что мы не отождествляем венгерский народ с Венгрией. На это, если хотите, имеются более глубинные причины, а именно: мы полагаем, что значение слова «венгр» мы должны истолковывать в более широком культурном поле и контексте. И тем более потому, что мы уверены: венгры как понятие – это не государственная или гражданская, а культурная общность. Венгра делает венгром самосознание, а вовсе не государственная граница. А значит, если мы хотим задать вопрос, что значит – венгр, то здесь волей-неволей доминантой будет содержание самосознания, и для этого необходимо наличие и таких точек зрения, которые представ-

18

Встóпительное слово

ляют культурный аспект, но под углом зрения национального меньшинства. И при поиске ответа мы не хотим отказываться и от применения другого принципа, отвечающего современным отношениям, но при этом тем не менее противоречащего концепции тогдашнего сборника. Принципиальная предпосылка состояла в том, что «венгр» – это не просто осознание своей национальной принадлежности, но и общая история. Общность истории может создавать выходящее за пределы личности общее национальное самосознание. Мы думаем, что в этом случае нельзя обойтись без научного угла зрения как для венгерской древней истории, так и для истории новейшего времени.

Итак, мы не хотели продолжать или даже повторять сборник 1930-х годов. Ситуация иная, интеллектуальная среда другая, профессиональный состав авторов тоже другой. А все-таки ощущается своего рода парадокс. Хоть мы и не продолжаем, а тем не менее продолжаем. Мы продолжаем, потому что новое истолкование понятия «венгерского» является непрерывно продолжающейся задачей. Поскольку на протяжении нашей истории существовало несколько различных понятий «венгерского», начиная с культурологического и до расового толкования включительно, так что мы и теперь не можем сбрасывать со счетов те интеллектуальные усилия, что в условиях непрерывно меняющегося мира вынуждают нас пересмотреть концепцию своего собственного национального самосознания. С большой долей вероятности так же точно мы не можем отказаться от того, кто мы такие, как уже проделали это лет 60–70 тому назад. Здесь можно обнаружить элемент непрерывности и преемственности: если мы хотим знать, кто мы такие, то нужно попытаться рассказать об этом.

Не представляется вероятным, что сборник под редакцией Дьюлы Секфю и настоящий сборник, редакторы-составители которого Игнац Ромшич и Михай Сегеди-Масак, могут быть сопоставлены друг с другом по своему содержанию, языковому оформлению, картине мира. Но как Секфю и его соратники-авторы предприняли попытку создать не- что, так и современные авторы попробовали приблизиться к чему-то такому, что по всей вероятности не поддается пониманию во всей своей полноте.

Но есть одна проекция, которая при всей эквилибристике понятий непрерывности и невозможности продолжить в любом случае недвусмысленно указывает на фактор возможной преемственности, с которой брался совладать и прежний, тогдашний сборник. Как полагал в те времена один из тогдашних редакторов, поиски «плохого венгра» являются ложным и заводящим в тупик заблуждением, и мы думаем так же: не-

19

Андраш Герё

продуктивно и бесполезно проводить различие между «настоящим» и «ненастоящим» венгром на основе политики или идеологии. Принцип свободы мнений и научной свободы мы сплавили с требованиями к качеству, и это одно мы считали путеводным критерием. Именно потому книга в этом отношении представляет то же самое, что и ее предшественница из тридцатых годов: она печется о том, чтобы передать и воспроизвести открытые и чувствительные к высокому качеству мнения.

Разумеется, то, кого мы пригласили к участию в настоящем сборнике, явилось результатом твердой, продуманной и осознанной концепции, но, как это сколько угодно раз случается в жизни, непредсказуемая случайность, непреднамеренность и несовершенство пошли наперерез нашему твердому намерению. Список приглашенных к сотрудничеству полнее, нежели перечень собранных в сборнике имен. Были такие, кто не располагал временем, были такие, кого не устроили сроки, были и такие, кто, несмотря на свои блестящие дарования, не ощутил себя достойным и призванным выразить свои идеи. И разумеется, попадались и такие, кто отказался принимать участие из-за присутствия других. Мы приняли к сведению те или иные жизненные коллизии и признали всякие обоснования и аргументы. Сожалеем об отсутствии каждого из отказавшихся авторов и радуемся присутствию всех участвующих авторов.

Мы полностью отдаем себе отчет в том, что сам наш вопрос может вызывать вопросы, и абсолютно точно знаем, что картина, которая вырисовывается из нашей книги, будет относительной и, само собой разумеется, не окончательной. Но ведь именно сборник тридцатых годов доказывает, что нет и быть не может так называемого «окончательного» ответа. И наш сборник, и опубликованные в нем материалы обладают некоей своеобразной относительностью. Могу даже сказать, что все это кроется в самой сути духовного дискурса. А значит, никто и не ожидает, что точно узнает, что же такое венгр. Но он может узнать, что думает по этому поводу часть корифеев венгерской духовной жизни, то есть что они написали в качестве ответа на этот вопрос.

Все мы, кто размышлял над эти сборником, будь то авторы или руководство Института Габсбурга, полагаем, что раз в 60–80 лет стоит задавать вопрос «что есть венгерский гений?», вынесенный в заголовок венгерского издания, потому что в отношении одной вещи мы точно получим ответ: в чем мы другие и в чем отличаемся от своих предшественников.

20