Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

ЧТО таêое «ЧТО»?

эгоизме). Парадоксальным образом и сам Евросоюз мы по большей части можем представлять себе только в виде национального государ- ства-сверхгиганта.

Куда ни кинь, можно ощутить, что наши основные понятия меняются. Можно даже сказать, что вещи следуют друг за другом в дурной закономерности: мы получаем национальную независимость именно тогда, когда нужно отречься от части национального суверенитета, и мы институционально присоединяемся к Европе, когда у нас налицо максимальный разброд мнений по поводу будущего объединенной Европы, ее роли, сил, шансов, да и вообще о самом понятии «европейскость» (кто будет пятьдесят лет спустя называться европейцами, какого цвета у них будет кожа, какая будет правящая религия и т.д.). В связи с этим возникает масса вопросов, заниматься которыми мы, естественно, не будем.

Сегодня я ел флеккен1 в маленьком ресторанчике в Задунавье, а потом чисто по-человечески разговорился с его владельцем. Потихоньку он свернул на постоянную венгерскую тему – сел на своего любимого конька и пошел крыть мир на все корки, конкретно – партии, Балатонский комитет2 , налоговую систему, возможности достать мясо, «новых венгров» – олигархов-нуворишей, немцев из бывшей Германской Демократической Республики и погоду. Только об одном он не подумал – о том, что его флеккен (который был вообще-то ничего себе, к тому же я проголодался), если сказать по правде, был никакой, ни то ни се, на твердую «троечку». Есть можно. Как и вообще все то, что подают на стол. Но все-таки ни капельки не отличался чем-то особенным. И я не мог решить, присутствует ли тут культура (кулинарная), которую мой любезный и гостеприимный хозяин как раз проявил или которой пренебрег, закружившись в тысяче хлопот, и не уделил ей должного внимания (то есть предал меня), или вообще ничего страшного, бедный человек прозябает в сиротстве, и по сравнению с этой скудостью просто здорово состряпал симпатичный флеккенчик усталому и голодному путешественнику.

σ σ σ

Актуальность помещаемой ниже статьи остается плачевно неизменной, только сегодня такая бы уже не написалась – смысла нет.

91

Петер Эстерхази

Íè î ÷åì è îáî âñåì

Я венгр, что мне за дело до самих венгров. Что есть венгр? Меня это не интересует, плевать я на это хотел. Если меня что-то не интересует, так это то, что есть венгр. Точно так же меня не колышет, что есть итальянец и что есть француз. А волнуют меня Итало Кальвино3 и Паскаль, Миклош Бетлен4 и Дь¸рдь Куртаг5. И еще Золи Варга (из гимнастического клуба «Ференцварош») и скала Осой6 è ò.ä.

σ

Тот, кто никто, тот не венгр, тот никакой. Только тот, кто есть ктото, тот может (умеет) быть венгром. Сначала «я», потом «мы», и это не нарциссизм, потому что без «я» нет «мы».

σ

«Я венгр! Я венгр!» – кричат, а я пожимаю плечами: да кто же не венгр? Я 23-й по счету Янош Ковач7. Я смотрю на них: а разве нет?

σ

Начнем еще раз, и помедленнее. Из этих нескольких абзацев плохо скрываемого раздражения слышится некий воинственный настрой, наш автор явно выступает против чего-то, он затаил какую-то обиду. И вправду. Какую?

Эти строки не способны с размахом, соответствующим концу тысячелетия из названия данной рубрики, рассматривать наши дела, венгры в конце июля – вот и все, на что способны эти строки. Я могу сказать что угодно по этой теме, но произнести это могу только в этой акустике разбившегося на мелкие партии июля. Признаюсь, я уже испытываю подозрения, если слышу слово «венгр», и не потому, что я – противный сибарит, отвратительная фигура, «жидкий венгр», то есть нечто рыхлое с сильно разбавленными венгерскими кровями (хотя кто знает, видя некоторых сегодняшних «основных» венгров, я, быть может, буду отчаянно цепляться за свою «жидкокровность»), а потому, что сегодня вокруг этого слова слишком много спекуляций.

92

ЧТО таêое «ЧТО»?

σ

У слов есть своя пора, или, выражаясь иначе, в словах есть время, время, принадлежащее нам, пользователям, наша история, мы сами. Слова обладают собственной судьбой, они то наверху, то внизу, могут попасть под подозрение, стать двусмысленными или войти в моду. Кто бы мог предположить, что наше слово «хребет» совершит такую головокружительную карьеру? «Позвоночные», «позвоночная грыжа», «позвоночный прострел» – до этого мы могли думать только об этих серых и тупо-болезненных вещах, но с тех пор как родилось словосочетание «народно-национальный становой хребет», это гениальное изобретение, так слово заискрилось, засияло, заиграло переливами, и словоупотребление, что и есть значение, волшебно изменилось, сделалось богатым и многогранным.

За прошедшие два года мы затаскали наше венгерское слово почти до полной негодности. (Наверное, так было бы точнее: они затаскали, мы, венгры.) Мы наделали из него штампов, и сразу же завелись штемпельные комиссии с исключительными правами проставления штампов. Словно жарким летним вечером на уютном берегу Дуная злобная туча комаров (я мог бы выразиться и покрепче) – так налетает на нас рой недовольно брюзжащих про венгров. Вероятно, никогда столько самовлюбленного эгоизма, жажды карьеры и власти, глупости и – точ- но, точно вам говорю! – провинциализма не собиралось разом под одним знаменем.

σ

Быстренько образовался новый старый забавный язык, классический язык газеты «Непсабадшаг», партийный жаргон, далекий от жизни, глубоко пустивший корни в красно-бело-зеленый гумус амнезии.

«Национальное» не тождественно «национальному брюзжанию». «Национальный долг» не тождествен этой политической слякотной жиже. Из слова «венгр» сделалось магическое заклинание, развернулась приватизация и борьба за власть. У меня отняли слово, украли, караул! – Я не понимаю, почему мои столь щепетильные в отношении национального долга коллеги не проявляют языковое чутье и глухи к этому явлению, к этому пустому трепанию языком? Выступить против этого было бы само

93

Петер Эстерхази

собой разумеющимся долгом писателя, обязанностью истинного патриота. Я опасаюсь, что уже вовсе не понимаю это новое слово «венгерский». «Х., очень возможно, пишет по-венгерски, но он не венгерский писатель», – сказал кто-то бывший (однажды я разоблачу тебя, эй ты, кто-то, трепещи!), а по-моему, все-таки, если кто пишет по-венгерски, значит, он венгерский писатель, потому что венгерский писатель – это тот, кто пишет по-венгерски и писатель. Либо: Господь вознес и дело органов масс-медиа, а я только намерен склонять на манер кротов, то есть масс-медийщики, «венгерскую передачу в масс-медийщики!» – провозгласил журнал, и, по-моему, я должен требовать еще хороших передач, потому что то, что творят телевизионщики, выходит то так, то этак, но одно точно и определенно: передачи эти венгерские.

Как представляется автору, в этой стране все, вс¸ и вся до последнего гвоздя – венгерское. Другим и быть не может. И ссылки-переходы тоже венгерские, и поверхностность, и дурак – венгерский, так называемый тупой мадьяр, и подлец, и матереубийца – все они венгры, каждый по-своему.

Венгр и тот, кому его принадлежность к венграм неважна, он тоже относится к нашей общей картине-портрету венгров.

σ

Я никогда не понимал (ни чувствами, ни логикой) этот конфликт между венгерским и европейским. (Сначала быть венгром, потом европейцем, так охарактеризовал свою партию кто-то другой, бедняжка.) Да все, что я ни делаю, это одновременно по-венгерски и по-европей- ски, у нас нет тех древних рефлексов времен междуречья Этельк¸з8, которые бы не были таковыми. По определению относится к уже несуществующему инвентарному перечню: Европа стала такой, какая есть, в том числе и благодаря венграм. Каждая нация воспринимает (должна воспринимать) на собственный манер то грандиозное образование, которое есть Европа и которое при этом разом включает в себя все различные толкования и понимания, в которых о ней говорится.

«Европейский дом» и «Вперед в Европу!» – эти выражения лишены смысла, то есть это политические лозунги, и в этом качестве они, разумеется, имеют смысл, ибо указывают на нечто иное, например: «Дайте нам денег» или «Давайте соблюдать чистоту в общественных туалетах».

94

ЧТО таêое «ЧТО»?

σ

А может быть, те, кто сейчас нещадно склоняют слово «венгр», тоже говорят о другом? Потому что если венгры – все, и в Венгрии, за вычетом туристов, венграми являются все, то тогда зачем нужно и можно об этом особо говорить? Наше венгерское естество заложено в нас гораздо глубже, оно неотделимо от нас и нашего бытия.

σ

Но я не думаю, что существует некое венгерское благо, венгерская ценность, а ценность-то есть, и если она есть здесь, то она венгерская. Это так, а венгерского гения, венгерского духа и венгерской духовности тоже нет. Проникнутая здешним духом духовность есть венгерская духовность. Но определить это точнее, и прежде всего так, чтобы задать направление – невозможно. Главной стремнины течения нет. (Ну вот, опять нужно описывать…) И этим я хочу утверждать не то, что все хорошо, как оно есть, а то, что не хорошо, то оно нехорошо не потому, что оно не венгерское, а потому, что оно нехорошо.

σ

Надо выделить и поднять венгерский народ из того непонятно чего, что было за последние сорок лет, говорят некоторые. А по моему мнению, не надо никуда поднимать бедную нацию, не надо, потому что нельзя, частично потому, что нет никого, кто бы поднял, нет никакой группы, национальной ударной команды, которая знала бы и могла бы знать, что делать, а частично потому, что нация либо поднимет себя сама, либо не поднимется.

Говорят, что есть потребность в новом венгерском сознании. Но ведь это рождается явно не так, что очень-очень истинные венгры сойдутся, усядутся в кружок, напрягут мозги и выдадут что-нибудь этакое, а совсем наоборот: оно может выводиться из той сложной деятельности, что зовется культурой, созданием культуры, то есть как мы строим фразу, как накрываем на стол, как в пух и прах ругаемся и навеки расстаемся с кем-нибудь. И все это не что иное, как жизнь.

95

Петер Эстерхази

Давайте жить! – вот утверждение, вполне достаточное в качестве патриотической программы, это-то и был бы грандиозный, всеохватный план.

σ

С этим «наоборот» много раз приходится встречаться. Надо бы десять идей, – так заявляется, и если принять это заявление всерьез, то венгерская духовная жизнь забурлила бы и забила ключом. А я от этих десяти фраз полез бы на стену. Да уже от одного того, что их десять! Почему десять-то? Почему не семь, не двадцать, ну ладно, пускай десять, но десять чего? Мыслей? Меня десять мыслей оскорбляют. Это тоже «наоборот». Если духовная жизнь бурлит – ну и пусть себе бурлит! Кто этому помешает?! – тогда оттуда и можно почерпнуть мысли.

Кстати, такие десять мыслей имеются, и причем как раз десять, – это десять заповедей, которые, если их воспринять всерьез, действительно заставят все забурлить, но по европейской традиции мы обычно принимаем их всерьез лишь постольку-поскольку.

σ

Однако венгерских десяти заповедей нет.

σ

Очень может быть, что я бесчувственный, но когда я слышу, что всемирный форум венгров – это возможность заключить новый кровный договор9 , то я в лучшем случае только усмехаюсь. Этот метафори- ческий разговор – одновременно и много, и мало. Много, потому что я не могу поверить в новое обустройство родины, нужно увидеть еще и признаки такого общего желания, а видна только метафора. Мало, поскольку в этих разговорах не видно ничего конкретного. По правде говоря, если и видно, то это еще больше приводит в смущение. Как прикажете понимать, что мое венгерское самосознание в качестве образца должно принимать греческие города-государства? (При том что нас, венгров, столько самых разных, от Торонто до Сабадки10 .)

О Греции действительно думать приятно: там светит солнышко и покачивается колыбель нашей культуры. Это и нам бы подошло. Да только греки не очень-то носятся со своим греческим естеством, они

96

ЧТО таêое «ЧТО»?

считают себя греками постольку, поскольку только грека считают человеком, хотя вообще-то были афиняне или спартанцы. История горо- дов-государств – это история их бесконечной грызни между собой, история их взаимной ненависти, история их войн. Ну и что же после этого доносит до нас эта метафора? Давайте нападем на Торонто, на тамошних венгров? Я этого не понимаю. Это просто недомыслие, чудное недомыслие. Я понимаю так, что много разных венгров – значит много богатства, потому что они – это тоже мы, понимаю и трудность этого, и ответственность, и даже то, что нация – это предприятие совместное, но в этом сочетании стоит поставить особый акцент на слово «предприятие» и сформулировать его толкование, то есть «делание». «Делать дело», «трудиться» – и это не бездушная практичность, а очень даже возвышенная задача.

Делать наше дело сообразно нашим силам – вот на это мои полномочия удостоверены. А на кровный договор – нет (СПИД потому что!).

σ

Я думаю, что тот, кто нагородил эту замысловатую белиберду «густой венгр», то есть истый, чистокровный – «жидкий венгр», то есть разбавленных кровей, – чокнутый. Естественно, Ласло Немет11 не чокнутый. Не возмущайтесь, пожалуйста, если можно, я ни в малейшей степени не подразумевал этого, я вовсе не для того говорю так. Но Лоранд Этв¸ш12 как «жидкий венгр» – это мне обидно до боли, до того это глупо. Очевидно, что можно проследить исторически, что могло быть там-то, тогда-то, каковы были те нужды, стремления и страдания, которые внесли смуту в мышление.

И что это за нужды, стремления и страдания, которые сейчас вносят смуту в мышление. Потому что я утверждаю, что оно смутное.

σ

Надо прямо взглянуть на некоторые вещи. Отважиться прямо смотреть на ничто – на то, чего нет (хорошо еще, что пока не на большое N13).

σ

Например, на то, что нет народной литературы, она не существует, прекратила свое существование, потому что прекратили свое существо-

97

Петер Эстерхази

вание социальные условия для нее, нет крестьянства, в лучшем случае есть люди, занимающиеся сельским хозяйством, а крестьянских лиц, памятных нам по фильмам Шары14 , уклада жизни, мировосприятия, даже следов их нет в помине, они исчезли навек. (Мы вообще живем в процессе постоянного и неостановимого исчезновения.)

Кто были бы сегодня народные писатели? Ну-ка, назовите имена. (А из тех, кому еще нет сорока, назвать будет особенно трудно.) А произведения? Сегодня народный писатель – это тот, кто в хороших отношениях с народным писателем. Или кто застал Дьюлу Ийеша15 . Нет. Я не вижу в этом ничего хорошего, только факт. Нет народных писателей, движение кое-какое еще имеется, но есть традиция. Что говорит эта традиция? Какие чувствительные места она держит в возбуждении? Каковы наши потери, что можно добыть и поставить на их место? Эти вопросы имеют смысл, они могли бы пойти нам на пользу.

σ

Можно ненавидеть модернизм, идиотов – фанатиков потребления, кем все мы в большей или меньшей степени являемся. Можно предаваться размышлениям о том, что мир после Великой французской революции вступил на дурной путь. Но вступил-то на него. И защищаться тоже можно только на этом пути, то есть против всего модернизма в целом ничего не поделаешь, только бороться против его опасностей. Ничего не поделать, потому что неправда, что существуют некие венгерский духовный капитал, галлюцинация, мировая отвага, которые можно было бы противопоставить этому состоянию мира. И если этого нет, то тогда опасно вести себя так, будто оно есть. (Кстати – краткое содержание – Великая французская революция хотела вовсе не того, что стало сегодня, человечество еще остается в долгу по поводу совокупной реализации свободы – равенства – братства, современная эпоха свободу воспринимает всерьез, о равенстве разглагольствует и отвергает его, а о братстве позабыла.)

σ

Богата эта венгерская культура, но вместе с тем и пуста, как внезапно стала пустой Европа – застопорилась. Нужно уметь смотреть в глаза

98

ЧТО таêое «ЧТО»?

вакуумным пустотам, среди которых мы живем. И знать, что в пустоту может просочиться все что угодно. Есть чему призывать к осторожности.

σ

Сейчас одновременно видны два худа: жест замыкания в себе и глупое, бездумное и неискушенное простодушие в отношении «подарков с Запада». Провинциальная спесь – и униженное выпрашивание. Ощущение себя меньшинством – и непомерные амбиции. Самообман из серии «маленькая страна – великая нация».

σ

Мы не великая нация. Об этом уже шла речь: Европа такая, какая есть, в том числе и благодаря венграм. Но если посмотреть на очевидные и осязаемые вещи, этого ничтожно мало, наше воздействие – тайное, мы едва-едва что-то значим в этой истории. Например, наша литература ничего не значит. (Последующая позднейшая вставка: за это время кое-что изменилось.) Янош Арань ни на йоту не изменил невенгерскую часть европейской поэзии. Мы можем сказать: это их беда, им же хуже, что они не знают, кто такой Шандор В¸р¸ш16 – íî

óнас нет причин говорить это в вызывающем тоне.

Âэтой невеликости я не усматриваю ничего плохого (как и хорошего, впрочем; я здесь родился, таково следствие этого, связанность и привязанность), но заметно, что немалое число людей не может увязать и согласовать это ни с самими собой, ни со страной, ни со своим взлелеянным ими образом венгерского народа. Отсюда происходят постоянная обиженность, тревожность, духовное раздражение, а в конеч- ном итоге поиски козла отпущения: мы могли бы стать великими, да нам не дают – то турки, то австрийцы, то москали, то происки внутренних врагов.

Мы не великие, мы маленькие. Это не самоуничижение, и даже не самокритика, это так. Мы маленькая, фантастическая и незначительная страна. Понять это и осмыслить – наш жизненно важный интерес. Из уясненной малости проистекло бы немало хорошего, начиная с нашего достоинства и кончая внешнеполитическими жестами. Вместо саможаления мы сможем сделаться восприимчивыми к боли. Братство, солидарность, полноправное членство в сообществе.

99

Петер Эстерхази

σ

Èв заключение надо посмотреть в глаза новому «нет» – нет угнетения. Мы с трудом осознаем, что мы свободны, что нечего и не на кого сваливать. Мы с трудом осознаем, кто мы такие. Мы с трудом признаем, что любая критика – это и самокритика тоже. Мы можем произвести на свет из себя самих такие партии, как МДФ и СДС17 è ò.ä.

Èо нашей Венгрии мы всегда думали, будучи в проигрыше и под угнетением. Мы цепляемся за прежний образ на грани пародийного, смешного, мы воображаем себя бунтарями-беглецами и лихими разбойниками даже тогда, когда вальяжно разваливаемся в министерском кресле. И, конечно, критика исполнительной власти тоже не говорит о независимости. Мы сохранили свою потребность иметь врага.

σ

Наши традиционные рефлексы – это рефлексы тех, кто находится

âменьшинстве. Но: «Я венгр!» – это наполненное смыслом, а порой весомое заявление в Клуж-Напоке, а в Мишкольце – нет. «Я венгр», –

âМишкольце тоже из этого вытекают все последствия, но здесь для этого ничего не требуется, а в особенности – писатель. Писатель требуется для того тысячеликого явления, которое мы собой представляем: то мы – венгры, а то – нет.

σ

Одно слово, что стоит целой сотни слов: самое красивое венгерское слово – это не «венгр», а «ушное масло».

Примечания

1 Флеккен – тонкий плоский кусок мяса (антрекот) из затылочной части или корейки, обвалянный в муке и жареный на углях или сковороде; один из древнейших венгерских национальных способов приготовления мяса.

2 Образованный в 1891 году по инициативе видного венгерского ученого-геогра- фа и геолога, председателя Венгерского географического общества с 1891 года Лайоша Лоци (4 нояб. 1849 г., Пожонь, совр. Братислава – 13 мая 1920 г., Балатонфюред) Балатонский комитет ставил своей целью всестороннее научное исследование крупнейшего в Европе пресноводного озера Балатон.

100